– А, так каждый волен ставить на место Икс, что захочет? Я бы выбрал более очевидное наименование. «Говорящие бактерии»? Я думаю, это понятие можно выразить куда лаконичнее.

Я задумался. Профессор принялся стучать тростью по камням. Раз, два… Когда счет дошел до десяти, ему надоело, и он опустил плечи и покачал головой.

– Ну и ну, посмотрел бы я сейчас в глаза вашему наставнику! – лучезарно улыбнулся он. – Все намного проще! Я бы так и назвал этот феномен – «язык». Слова заразны и на сознание тоже воздействуют.

– Язык нематериален.

– В самом деле? – обернулся на Белую башню Ван Хельсинг. – Мне кажется, перед нами стоит воплощенная информация.

– Слова не понимают друг друга.

Профессор, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться, спросил:

– Вы это у них лично уточняли?

Ван Хельсинг не стал дожидаться, пока я найдусь с возражением, встал, отряхнулся от пыли и поправил лацканы сюртука. Водрузил, аккуратно примерившись, на голову цилиндр. Постукивая тростью по земле, он оглянулся.

– Кстати, вот это… – поднял он «Книгу Дзиан», – тоже своего рода овеществленное слово. Как и любая книга. И еще любопытная деталь. «Франкенштейн» значит «камень из земли франков». Либо «камень франков». Вы полагаете, в самом деле существовал некий Виктор Франкенштейн, который создал Чудовище? Вы не задумывались, что он, как и все исторические личности, более-менее плод материализовавшейся информации? В конце концов, То Самое сотворил не Виктор, а его записи. Но если книга уже существует, то разве обязана существовать рука, что ее написала?

Я растерялся, а профессор зажмурил один глаз и пробормотал:

– Ну, пора зевак разгонять.

Я провожал его недоуменным взглядом, и тут Ван Хельсинг обернулся:

– У вас достаточно времени на размышления. Не торопитесь с выводами!

Я кивнул, и профессор легко поклонился в ответ. Больше он на меня не смотрел, а прошел прямо к толпе и, активно размахивая «Книгой Дзиан» и тростью, принялся что-то объяснять. В завтрашних газетах его, вне всякого сомнения, окрестят охотником на монстров. А в качестве иллюстрации, возможно, напечатают, как он тычет тростью в лицо прохожим.

– Вот и все? – спросил перебинтованный Барнаби, невесть когда оказавшийся у меня за спиной.

– Зато мы дома, – ответил я, размышляя, что же именно осталось позади.

Афганистан, Япония, Штаты. Я обогнул весь мир, но путешествие казалось каким-то нереальным. Душа не поспела за его скоростью и только теперь наконец меня нагнала, но, получается, все это время она так и витала где-то в Англии. Вот как мне все отчетливее казалось. По мере того как я отдалялся от родины, пейзажи вокруг становились фантастичнее, но теперь, когда я замкнул кольцо, самые странные фантазии стали реальностью. Так же, как растворяется в дымке мир книги, стоит только закрыть последнюю страницу, так и воспоминания о путешествии уже выцветали и стремительно теряли телесность.