Грисвел проснулся на рассвете, не забыв ни одного кошмара минувшей ночи. Сосны тонули в тумане, его гибкие щупальца переползали через разрушенную ограду. Шериф тряс за плечо:

— Проснитесь! Уже утро!

Грисвел поднялся, морщась от боли в затекших членах. Лицо у него было землистое, постаревшее.

— Готов идти наверх.

— Я там уже был. — В глазах Бакнера отражался свет зари. — Не стал вас будить. Поднялся, едва рассвело. И ничего не обнаружил.

— А следы босых ног?

— Исчезли.

— Исчезли?!

— Да, исчезли. Начиная от того места, где кончаются следы Браннера, в коридоре нарушен слой пыли. Она заметена в углы. Мы опоздали. Пока тут сидели, кто-то уничтожил следы, а я ничего не слышал. Я обыскал весь дом. Ума не приложу, где может прятаться убийца.

Грисвел содрогнулся, подумав о том, что спал на веранде один.

— Что теперь делать? — апатично спросил он. — Мне нечем доказать свою невиновность.

— Отвезем тело Браннера в главный город округа, — сказал Бакнер. — Объяснения я возьму на себя, иначе вас немедленно возьмут под стражу. Ни окружной прокурор, ни судья, ни присяжные вам не поверят. Я сам расскажу, что сочту нужным. Я не намерен вас арестовывать, пока не разберусь во всем окончательно. В городе никому ничего не говорите. Я сообщу прокурору о гибели Джона Браннера от рук неизвестного или группы неизвестных и о том, что я веду расследование. Вы рискнете провести здесь еще одну ночь? Спать в той же комнате, где спали вместе с Браннером?

Грисвел побледнел, но ответил так же твердо, как, наверное, его предки выражали решимость защищать свои хижины от индейцев-пекотов:

— Да, рискну.

— В таком случае помогите перенести труп в вашу машину.

Когда Грисвел увидел в белом свете зари бескровное лицо Браннера и прикоснулся к холодной, влажной коже, рассудок взбунтовался. Они несли свою страшную ношу через лужайку, и туман оплетал их ноги серыми щупальцами.

2. Змеиный брат

2. Змеиный брат

Вновь сосны отбрасывали длинные тени, и вновь по старой дороге ехали двое. Машина с новоанглийской лицензионной табличкой подпрыгивала на ухабах. За баранкой сидел Бакнер — у Грисвела слишком расшатались нервы. Он осунулся и побледнел, щеки его ввалились. Страх не покидал, парил над ним черным стервятником. Днем Грисвел не мог спать, не чувствовал вкуса еды.

— Я обещал рассказать о Блассенвиллях, — заговорил Бакнер. — Это были гордые, спесивые и чертовски жестокие люди. Со своими неграми они обращались похуже, чем другие помещики в округе; надо думать, сказывалась вест-индская закваска. Старики говорят, злобой от них так и веяло, особенно от мисс Селии. Из этого рода она самой последней перебралась в наши края. Уже и рабов давно освободили, а мисс Селия, по словам стариков, знай охаживала кнутом свою мулатку. Негры верили: когда испускает дух кто-нибудь из Блассенвиллей, в ближайшем сосняке его непременно дожидается дьявол… Так вот, после Гражданской войны они на удивление быстро перемерли, усадьба пришла в запустение. Остались только четыре молоденькие сестры. На полях за долю с урожая работало несколько чернокожих, живших в старых рабских бараках, но все равно девушки едва сводили концы с концами. Жили они замкнуто, стыдясь бедности. Бывало, их месяцами никто не видел. Если нуждались в припасах, отправляли в город негра.