Рэйна хмуро обернулась.

– В каком это смысле?

– Во-первых, нам же лучше, если Роудс мертва. Когда выясню остальное, дам тебе знать. – Он подмигнул, и Рэйна закатила глаза. – Приятных тебе заблуждений. Наслаждайся, а то больше некому.

По пути к лестнице Рэйну посетило отчетливое чувство, будто она заключила сделку… не с дьяволом, нет. Каллум не настолько плох. Однако если равновесие правит всем, то, возможно, дело в их природах. Она выбрала Каллума потому, что ее существование, ее сила, которой сама она не распоряжалась, требовали его дара. Он – воплощенный антропоцен, она – природа; и вместе они послужат продолжению цикла. Колесо и дальше будет вращаться. В памяти Рэйны зазвучал бабушкин голос: «Рэйна-тян, ты родилась не просто так».

Отлично. К повороту колеса она будет готова.

Париса

Париса

С кошмарами Париса была на «ты». Они снились ей всю жизнь: сбивчивые, навеянные чужими мыслями, теми, что она прочла или ощутила в посторонних умах. Однако сейчас, к ее собственному немалому смятению, сны принадлежали только ей. И в них ее неотступно преследовало ощущение паники, рожденное в тот момент, когда она кое-что не учла и совершила ошибку…

– Гидеон?

Она раз за разом переживала один и тот же момент: когда помедлила, а сноходец внезапно собрался, вскочил на ноги и, схватив Далтона, прыгнул с ним в окно башни…

В реальном мире Парису выдернули из головы Далтона, и она рывком очнулась за столом в читальном зале.

Она тогда не сразу сумела различить сон и реальность. Преодолеть зыбкую, муаровую грань между явью и неявью, похожую на барьер между миром живых и юдолью мертвых. В читальном зале было очень светло, или же так только казалось из-за того, что кругом розовыми бутонами разворачивались формы; призраками мелькали мысли и воспоминания – необычайно живые и подвижные, ускоренные вдвое, а то и втрое; меняя очертания, перетекали какие-то фигуры. У Парисы поплыло перед глазами, ее повело, когда она попыталась отыскать источник этой магии.

Это был сам аниматор.

Впрочем, не только комната, наполненная призраками, словно бы существовала в каком-то параллельном временном континууме. Далтон – его живая и ученая версия – корчился от боли, согнувшись пополам и сжимая виски и глаза. При этом он, будто дешевая голограмма, выглядел иначе под разными углами и при ином освещении. Париса, борясь с головокружением, чуть наклонилась вправо и – боже! – увидела, как у него из спины рукоятью вонзенного ножа выглядывает еще один Далтон, воспоминание, медит, которого упрятали в сотворенную кем-то клетку.