– Я ошибся, – холодно согласился Далтон. – Ты должна меня послушать, Париса: надо это прекратить. Если я хочу закончить начатое, то больше не лезь ко мне.

– Не лезть к тебе, – повторила она. – К тебе – это к тому, который заперт у тебя же в голове?

В ответ Далтон снисходительно скривился.

– Ко мне – и точка. – Пауза. – К любому мне.

Париса подавила смешок, резко втянув воздух.

– Понятно. – Значит, он решил с ней порвать? Вот истеричка. Теперь-то ясно, откуда такие робость и нерешительность, взгляды украдкой и экивоки. – Я так понимаю, ты бросаешь меня?

– Когда-нибудь это должно было закончиться. Ты все равно собиралась уйти.

– Далтон, – даже он должен был понимать, насколько глупо это звучит, – ты снова сам себя запер и думаешь, что это навсегда? – Другая личность заявляла, что больше ему не поддастся и его подлинная, настоящая суть в конце концов выйдет.

– У меня осталось мало времени, но я уже близок к победе, – сказал Далтон. – Слишком близок, чтобы сдаваться. Атлас поместил его назад, и теперь…

– И теперь ты работаешь наперегонки со временем. – Как же это все глупо, невыполнимо. – Далтон, – в отчаянии проговорила Париса, – разве ты не понимаешь, как работает твой разум? – Если не знает Далтон, то Атлас-то должен знать. Уж он-то обязан понимать природу ума. Душа – это нечто врожденное, практически непознаваемое. Ее нельзя просто вынуть и разделить. Это против природы личности, человечности, и неважно, насколько одарен медит, который берется за такое.

– Неважно, – сказал Далтон. – Я доверяю Атласу.

А, так он еще и болван. Отлично.

– Дело не в доверии, дело в том…

– Париса, если ты меня любила, прекрати.

Примерно в этот момент Парису передернуло от дежурного омерзения. Воспоминания, такие навязчивые, имели резкий, едкий привкус. Ужасно. Парису все еще коробило от неискренности в тот момент, когда она осознала, насколько непохожи они с Далтоном. Она извинилась, а он обещал не думать о ней плохо. Но притворная романтика увядала, стоило прозвучать неизбежному упреку:

– Ты вообще способна любить?

Абсурдно же. Как он представлял себе эту любовь? Как страдание? Неужели все о ней так и думают? Мол, если на душе не болит и не щемит, то любви нет и не было? Как того дерева, которое упало в лесу, но никто этого не слышал?

Впрочем, не первый раз Парису обвиняли в недостатке чего-то. Словно она – какая-нибудь пустая ваза. Любить она умела, и еще как. Будь она и правда непробиваемой, неуязвимой для ран, то откуда тогда у нее в душе такие дыры? Оттуда, что для себя она разделяла любовь, секс, вожделение и привязанность, ведь все это – разные вещи (какие-то она хотела и принимала, в каких-то просто нуждалась, а прочие с чистой совестью отметала). Любовь – не всегда боль, но обязательно разочарование. Сестра Мехр наказывала молчанием, брат Амин предал, а стоило слегка оступиться, проявить милость к сноходцу, которого она прежде не видела и который, оказавшись на волосок от смерти, вспомнил Нико де Варону, – и это обернулось нефиговой такой катастрофой.