Хазлер решительно мотнул головой.

— Он, конечно, был прав, — произнес он, помолчал, потом ухмыльнулся и заговорил снова: — Самуил достаточно стар, а для нас с Крёгером справляться с людьми, которые не желают идти к нам по доброй воле, всегда было любимой забавой. Мы встретили Самуила возле синагоги, как раз в том месте, где он привиделся мне под колдовским взглядом Тадуеша. Потом мы отнесли его, перебросив, словно свернутый ковер, через плечо Крёгера, в развалины монастыря, довольно далеко от Праги. Был теплый летний вечер, но в тот момент, когда мы ступили в пределы бывшего монастыря, я вдруг почувствовал такой холод, будто полуразрушенные стены были сделаны из льда. Все они были исполосованы и вымазаны кровью. Я узнал некоторые намалеванные знаки, потому что видел их прежде. Уолвертон часто украшал такими кровавыми надписями стены разграбленных и оскверненных им церквей. Ждал он нас и теперь. Мы подошли к нему, и он повел нас по нефу к алтарю. Отец Тадеуш был уже там. Он стоял в тени громадного распятия, которое, как и стены, тоже было разрисовано кровавыми знаками. Он приказал привязать Самуила к кресту, а потом взял с алтаря молоток и гвозди. Страшно улыбнувшись, он поднял гвоздь так, чтобы он был виден раввину.

— Я хочу знать, — прошептал он, — где был сделан голем.

Потом он приставил гвоздь к ладони Самуила и быстрым ударом забил его. Самуил огласил церковь громким воплем.

— Голем, — повторил Тадеуш шепотом, но Самуил только стонал, отрицательно мотая головой.

Тадеуш пожал плечами, затем прибил к кресту его вторую ладонь и обе ступни.

— Хазлер, Крёгер! — внезапно крикнул он.

Мы торопливо подошли к нему. Тадеуш мотнул головой в сторону раввина и проворчал:

— Мне говорили, что вы оба большие мастера в подобных делах. Буду весьма признателен, если вы продемонстрируете мне, чего можно добиться с помощью вашего мастерства.

Ловелас помолчал, словно что-то вспоминая, потом продолжил рассказ:

— Хазлер говорил все тише и тише. После этих слов его совсем не стало слышно. Он снова изо всех сил прижимал к себе распятие, словно боялся, что не удержит его. Но я понял, что угрызения совести его не мучили — он не чувствовал ничего, кроме страха. Я шагнул вперед и прикрикнул на него:

— Ну же? Оправдали вы свою репутацию?

Хазлер задрожал.

— Мы были очень… опытны в таких делах, — ответил он. — Самуил держался лучше, чем большинство других, но… — Он пожал плечами. — Это был старик.

— А потом? — спросил я.

Хазлер снова затрясся.

— Мы сняли Самуила с креста, дали ему бренди, а потом приказали вести нас на то место.