Лорд Рочестер рассмеялся.

— Я всегда говорил: будь у нас мужество, мы все выглядели бы трусами.

Ловелас пожал плечами.

— Возможно. И все же не одна только трусость заставляла меня цепляться за жизнь.

— Как вас понимать?

Ловелас прикрыл глаза.

— Не могу определенно сказать, — заговорил он. — Однако помню, что в тот самый момент, когда началась моя порка, я смотрел на штормовое море и думал, как легко потерялся бы я в его волнах, окажись за бортом… Зачем стремиться в дикость гор и лесов, думал я, когда прямо передо мной куда более безнадежная дикость? И все же, когда я уже решил, что прыгну в море, память рисовала мне ненавистное лицо, которое являлось мне в кошмарных снах в Праге. Высеченное из горной породы, оно поворачивалось ко мне, пристально смотрело на меня, встречалось со мной взглядом. И я воображал, что все это происходило снова, и понимал, вглядываясь в бушевавший шторм, что вовсе не хочу погибнуть в пучине океана.

— Почему же? — мрачно подал голос лорд Рочестер. — Я не понимаю.

— Я чувствовал… — Ловелас замолчал.

Его взгляд был отчужденным и странным, направленным куда-то очень далеко.

— Это могло быть ощущением… Провидения… Какого-то порядка вещей, очень тонко переплетенных невидимыми нитями… Такого строгого порядка, что мне вдруг страстно захотелось понять, куда эти нити не велят мне идти. И тогда я понял.

— И все же откуда вам было знать, что Провидение не желает, чтобы вы отправились именно в океанские глубины?

— Я не мог знать этого, милорд. И действительно стал бояться, что это и есть моя судьба. Потому что проходили недели, а юмор мистера Шелдона становился невыносимым, все более яростным и ледяным, как зимние штормы, сулящим, казалось, почти неминуемую гибель. Что касается порок, удовольствие которых мне довелось вкусить первым, то теперь они проводились все чаще и становились все более жестокими. Зачастую мистер Шелдон предпочитал размахивать плетью сам. Для него стало особенно важным докапываться до корней супружеской неверности. Достаточно было одного брошенного греховного, как ему казалось, взгляда или щек, зардевшихся краской стыда, как неотвратимо выносился приговор о наказании за провинность. Однажды, когда мы уже были в море более девяти недель и со дня на день ожидали появления берегов Новой Англии, за прелюбодеянием застали обнаженных мужчину и женщину. Гнев мистера Шелдона был ужасным. Им, казалось, овладела жесточайшая лихорадка. Его глаза блестели, все его тело судорожно тряслось. В безумии своей ярости он даже приказал подвергнуть публичной порке женщину, нарушившую супружескую верность, и сам отхлестал ее своей сильной богобоязненной рукой. Точно так же он обошелся с прелюбодеем-мужчиной, а потом приказал опустить его за борт на веревке.