И в тот же миг с палубы послышались крики. Лайтборн склонил голову набок, прислушиваясь, потом засунул нож за пояс.

— Позднее, чем я думал, — беспечно изрек он, — но все-таки ваш корабль отплывает.

Он поднялся на ноги, потом внезапно остановился и сунул руку под плащ.

— Вот, — пробормотал он, вытаскивая очередной флакон с мумие. — Это все, что осталось.

Он положил бутылку возле моих ног.

С палубы над головой донеслись новые крики, и я почувствовал, что корабль закачался на волнах и поплыл.

— Скажите ей…

Он кивнул головой, уже уходя от меня. Я видел только его спину.

— Вы скажете ей? — крикнул я.

Но он был уже далеко и, если даже слышал, не обернулся. Я крепко вцепился в бутылку с лекарством. Я остался один. Тут приступ боли настиг меня, и я рухнул на голые доски.

«…Марблхэд, место великого порока и распутства».

Благотворного действия мумие хватило на несколько следующих дней. По крайней мере, я смог подняться и осмысленно воспринимать что-то еще, кроме терзавшей, безостановочно терзавшей меня боли. «Праведный пилигрим» был небольшим кораблем, но все же на его борту оказалось до сотни душ — все пуритане, направлявшиеся на поиски Нового Света. Их предводителем был поджарый, одетый во все черное мужчина, сравнивавший своих людей с израильтянами, а Лондон с Египтом, обреченным погибнуть в чуме и пожаре. Имя этого человека, провозгласившего себя новым Моисеем, было мистер Шелдон-Стойкий, и он чем-то напоминал мне одного уроженца Уилтшира, которого я когда-то знал: старинного друга отца, мистера Уэбба. Однако мистер Шелдон занимал лучшую каюту на корабле, чего друг отца никогда бы себе не позволил, а в неистовстве его ненависти и жестокости суждений было, казалось, мало сострадания, которым запомнился мне мистер Уэбб.

Не стало его сострадание сколько-нибудь заметным, и когда моя боль снова усилилась. Скорее наоборот: чем очевиднее становилась для него моя слабость, тем более властными делались его манеры, пока он не взял за правило командовать мной как своим слугой или ребенком. Возмущенный его наглостью, я ударил его. Удар получился слабым, однако он пошатнулся и его худое лицо сильно побледнело. Он осыпал меня громогласными проклятиями, а потом повелел своей братии схватить меня и связать. С меня сорвали одежду и швырнули ее в море.

— Эти шелка развратного Вавилона, — распалялся Шелдон, — годятся только для борделя. Им не место на этом Господом благословленном судне.

Потом он увидел мою обнаженную грудь и с рыданием затянул какую-то молитву, а собравшаяся братия огласила палубу единым стоном. Я опустил взгляд и впервые увидел, что мои соски сочились водянистой кровью.