Миледи какое-то мгновение наблюдала за ним, потом отдернула руки.

Ловелас поднял взгляд, в котором читался укор за причиненное огорчение, и сказал:

— Недаром говорят, что любовь женщины мимолетна и нереальна, как сон.

— Не я предала нашу любовь.

— Неужели? — Ловелас широко улыбнулся, явно рисуясь. — Вы не находите, что превращение сделало меня еще лучше?

— Вы теперь выглядите таким же смертельно опасным и жестоким, как я сама.

— О, Миледи, страшнее, гораздо страшнее. Теперь мне предстоит такое дело, что… Ну, скоро вы сами все увидите.

Он многозначительно кивнул головой, потом далеко высунулся из окна кареты, уцепившись рукой за боковину рамы. Карета загрохотала по улицам Солсбери, но он продолжал внимательно смотреть на дорогу и непрестанно оглядывался назад, проверяя, не отстал ли следовавший за ними крытый фургон. Он снова сел на место, только когда ворота города остались позади.

— Погружено все, о чем я просил? — спросил он, кивнув в сторону окна кареты.

— До последней мелочи.

— Кроме…

Миледи наклонила голову и вся превратилась в слух.

— Что-то я не чувствую присутствия еще кое-кого, почему-то не взятого вами с собой.

Миледи не ответила и отвернулась.

Ловелас наклонился к ней и, взяв за подбородок, повернул ее лицом к себе.

— И как она? — прошептал он. — Как наше маленькое дитя?

— Я сделала так, чтобы она не попадалась мне на глаза, — прошептала Миледи отрешенным голосом. — Сразу же после родов. И так соблазн был уже достаточно велик, когда я ощущала запах ее присутствия в собственном чреве. Но вы, Ловелас, если бы вы не изменили себя, вы могли бы позаботиться о ней.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Вы могли остаться единственным родителем нашего ребенка.