Почему-то вспомнилось, как дед иногда наугад открывал лежавшую в гостиной книгу и начинал читать с любой страницы. В ней было много про еду, но книга была не кулинарная, а художественная и называлась «Лето Господне». Там герои… хотя какие они герои, обычные люди, жившие в Российской России ещё до революции, – а повествование шло от лица маленького мальчика… – часто уплетали что-то старинное: пампушки, окорока, мочёные грузди, куличи, пастилу, медовые пряники, баранки, сайки, свиную вырезку и прочие съедобности. Бабушка с едкой усмешкой говорила, что книга Ивана Шмелёва – о старом мире, о детстве, которое унесло ветром перемен, о духовности и корнях, а дед, старый обжора, мол, видит в ней только пастилу и ветчину, потому что ничего кроме еды и безделья его в мире не интересует. Но Саша понимал, что это не так.

* * *

Он вспоминал это, когда готовил из сушёных овощей и тушёнки немудрящую похлёбку. Сухари делил на маленькие кусочки, чтоб растянуть на подольше и разнообразить стол. Есть одну тушёнку он уже не мог. Она теперь не казалась ему пересоленной (видимо, соль организму требовалась), но надоела хуже горькой редьки. А когда Саша вспомнил, что у него есть и свежатина, причём её надо уничтожить первой, его вообще затошнило.

«Ну, ничего. Начну голодать, мигом пройдёт эта привередливость».

Огромные расстояния, которые он пересекал за световые дни, были наполнены монотонным трудом. Переставляя ноги, парень терял счёт времени, и только смена дня на вечер показывала, сколько его уже прошло, заставляла иногда смотреть на часы.

Для страха в дороге тоже почти не было места. Втянувшись, он почти не воспринимал мир как источник угрозы. Всё это казалось длинным марафоном. Он читал про спортсменов прошлого и про огромные дистанции, которые проходили путешественники.

Даже когда казалось, что он видит вдали движущиеся силуэты, приземистые и на четырёх ногах, Сашка не пугался по-настоящему. Только старался держаться в пределах видимости укрытий – домов, машин. Но животные не пытались приблизиться к нему ни разу.

Тревога подкрадывалась на привалах, в темноте. Но он быстро засыпал, и бессонных ночей у него не было.

Эти унылые переходы забывались потом начисто, стирались из памяти. Он шёл как робот, в автоматическом режиме. Без каких-либо мыслей и рефлексии.

Впрочем, на привалах её тоже почти не было, потому что Младший устраивался на ночлег, разводил костёр, ел, переводил огонь на то, что сам называл «режимом медленного горения» (чему научился не сразу), а потом погружался в сон. Он стал нагружать себя, тело и мозг так, чтобы у него не оставалось лишних сил и ресурсов.