Первый день битвы, когда пало Бутылочное горло, они встретили в поле, в час вступления баталий Дэйта в схватку, и дрались до темноты.

К исходу дня Вир потерял двенадцать человек из сотни. «Малость», при том, что полностью исчезли некоторые полки. Бойцы отряда без сомнений шли за ним, а после присоединились и другие, из тех, кто в схватке лишился своих подразделений.

В итоге под началом Вира, к его большому удивлению, оказалось двести шестьдесят семь человек и, чтобы как-то отличать их в бою от остальных, он посоветовал поверх доспехов вязать широкие светло-серые ленты. Капитан Винченцо Рилли заметил тогда:

— Вышел бы неплохой наемный отряд, парень. Вы проворные и злые, как шаутты. Я даже название вам придумал. «Камиче гриджо», что на треттинском — «Серые рубахи».

Кто-то услышал, и это прозвище подхватили остальные. Быстрые, не вступавшие в долгие бои, они нападали внезапно, атакуя, наносили урон и отходили назад, под прикрытие более тяжелых отрядов.

Враг на этом участке фронта стал их опасаться, не меньше, чем тяжелых латников из личной гвардии треттинского герцога или ударной кавалерии Ириасты.

Вир устал за эти дни. Потерял счет часам. Не оценивал скорость времени, отмечая лишь приход ночи, когда противники, не способные переломить ситуацию, отползали зализывать раны.

Ученик Нэ бил, рубил, колол, резал, падал, бежал, дрался, и все время кричал. Кричал столько, что лишь чудом можно объяснить, что он до сих пор не сорвал голос, командуя отрядом.

А сегодня он знал, что это последний день битвы. Все знали.

Простой расклад: или они, или их.

И он очень радовался, что Бланка находится в Лентре, под защитой надежных стен.

Они виделись лишь кратко. Часть ночи и жалкая доля утра. Он заснул рядом с ней, успел попрощаться, в душе ликуя, что та не спорит, чтобы остаться в лагере.

Был дождь. Светило солнце. Снова скрывалось с приходящими с севера тучами. И опять дождь. Утро сменилось днем, тот дотянул до полудня, и армии пришли в движение.

Гремели барабаны, пели волынки, свистки сержантов издавали резкие звуки. Баталии, стальные квадраты, ощетинившиеся пиками и алебардами, несокрушимыми волнами наваливались на полки пехоты, подминая их под себя, противостояли кавалерии. Та лисьими хвостами металась по Четырем полям, сталкиваясь друг с другом, давила пехоту и гибла под стрелами и болтами. На кольях, в ямах, под выстрелами скорпионов и катапульт.

Меч Шрева лежал в руке, как влитой. Недлинный, с удобной ухватистой рукояткой, чуть более широким, чем требуется, клинком, он прекрасно показал себя. Вир рубил, закрывался щитом, шел вперед по грязи, лужам, траве, крови, выпущенным внутренностям и трупам. Первым врезался в ряды противника, уворачиваясь от метивших в лицо наконечников. Подсекал ноги, бил в щели, не прикрытые броней, иногда оказывался на земле и боролся с кем-то, орудуя уже не мечом, а кинжалом. Светло-серые ленты на его кольчуге давно стали буро-черными. И иногда становилось сложно отличить, где друг, а где враг.