Мерк стояла на балконе, на холодном зимнем ветру, вдыхала дым не унимающихся пожаров, слушая плач колокола. Погребальный звон. Прощание.

С кем? Возможно, с Мальтом. Возможно, с прошлым, которого, после равнин Даула, никогда не вернуть. Возможно, с учениками, теми, кто отвернулся от Шестерых. Выбрал ложный путь. И легшими там, где легли и те, кто не предал, остался верным до конца.

О, сколько их! И тех и других. Ставших пеплом. Прахом. Памятью. Порванными нитями в реальности. Навсегда ушедшими на ту сторону.

Она стояла на балконе, впившись пальцами в перила так сильно, что сломала ноготь, но даже не заметила. Не чувствовала боли, не ощущала холода от жестокого стылого ветра. Смотрела на мертвый, опустевший город.

Было бы ложью сказать самой себе, что она его не узнавала. Нет. Он почти не изменился, если не считать угольно-черной полосы, протянувшейся через него.

Мерк смотрела на зарево за горами. Туда, в некогда плодородные медовые долины, пришел горящий яростью Моратан, в день, когда проигравшие в Дауле, последние из уцелевших, отступили и встретили Шестерых, дабы дать последний безнадежный бой. Не пустить в город.

Умереть с честью.

Ее брат лишил их права чести. Дал возможность лишь умереть. Быстро, жестоко, стирая врагов из памяти мира.

Всех.

И людей. И асторэ. Величайших воинов. Прекрасных дев. Лучших учеников.

Теперь, на месте битвы… бойни, лишь вывернутая земля, чудовищные разломы, кратеры и нарушение всех законов бытия. Там камни размером со скалу летали по воздуху, точно птицы, а водопады уносились в небо, исчезая в облаках. Яд сочился из трещин, отравляя все вокруг, и Мерк полагала, что и спустя пятьсот лет мало что изменится. Такова была ярость ее брата.

После этого город распахнул несокрушимые врата, встал перед ними на колени. Ибо некому больше было сражаться. Остались лишь те, кто прятался в нем и не мог или не хотел выйти на битву. Мири молила простить их, оставить.

— Разве вы не устали от всего этого? Множить боль. Надо остановиться первыми, — говорила она.

— Мы уже послушали тебя с асторэ, — возразил Моратан. — Ты просила пощадить их, мы были против, но ты умеешь убеждать. Я сотру в порошок этот презренный род Аркуса. Всех, кто встал под знамена с водоворотом. И мы начнем заново. Восстановим былое.

Милт, теперь самый старший из четверых уцелевших, всегда знающий цену словам, проронил, кутаясь в плащ:

— Былое не вернется. Забудь об этом. Ты не отстроишь заново то, что сломано. Просто оставь.

Два голоса против одного. И Моратан повернулся к Мерк с вопросом в глазах, ожидая ее решения.