Борэль начинает монотонно перечислять свои злодеяния:

— Я шпионил на территории Зулкибара в пользу королевства Альпердолион. Я провоцировал народные беспорядки в Зулкибаре. Я, использовав свою дочь, активировал в Шеоннеле, сыне Вальдора Зулкибарского, заклинание "Палач Его Сиятельства", чтобы убить королеву Иоханну. Дочь об этом не знала. Я заставил юного Фрея поверить в то, что гибель Иоханны — единственный способ освободить деда, и я объяснил ему, как лучше это сделать.

— Тишина! — произносит драконица и, вроде бы, к чему-то прислушивается. Где-то неподалеку кто-то истошно вопит. Могу только предположить, что это — тот самый "юный Фрей", в отношении которого приводят приговор в исполнение.

Ллиувердан мотает головой из стороны в сторону и несколько неуверенно проговаривает:

— Ничего, это ему только на пользу пойдет. Продолжайте, борэль Налиэль!

— Я еще… — растерянно произносит эльф, — простите, Ваша честь, что там еще мне инкриминируют?

— Хм, ну, вроде бы основные моменты Вы обозначили. Что можете заявить в свое оправдание?

Борэль переводит взгляд на супругу, которая уже пришла в себя и сидит, обмахиваясь платочком, после чего он проговаривает:

— Боюсь, что ничего. Я действовал сам. В одиночку. Никто мне добровольно не помогал.

Ну, надо же! Выходит, драгоценная моя лесная фея — всего лишь невинная жертва страшного Наливая! А сама она и знать не знала: зачем издевалась над моим ребенком, зачем позволила наложить на него заклятие, которое мальчика практически зомбировало; зачем бросила его умирать в Зулкибаре. Сама невинность и простота!

Хотя, вот смотрю на этого стриженого ушастого, защищающего свою стерву из последних сил, и начинаю его уважать. Гадостей ведь он мне сделал громадное количество. Даже если принимать во внимание, что он действовал по указке Рахноэля, все равно. Но вот сейчас вижу его и понимаю — настоящий мужчина. И пусть он сломался на пытках. А кто бы выдержал? Нашего Кира я не имею в виду — он вообще каменный.

Ведь сейчас и орку понятно, что отказываясь защищаться, эльф пытается сохранить свободу своей ненаглядной — гадюке этой Лиафели. Удавил бы ее! Но Наливая жаль.

— Что-то темнишь ты, эльф, — недоверчиво произносит драконица, — съем я тебя, пожалуй.

И тут моя драгоценная дочурка поднимается с места и звонко так выкрикивает:

— Я за него поручаюсь!

Иоханна

Сижу и киплю от возмущения. Налиэль всю вину берет на себя. Решил поиграть в благородного? И чего он добивается? Спасти от справедливого наказания Лиафель? А она-то рада, тварь ушастая, вон, платочком обмахивается от облегчения. Да еще и Шеон рядом с ней. Руку матери на плечо положил, и лицо у него такое сочувствующее. Себе бы посочувствовал, недоумок! Тридцать лет жизни в аду провести!