Только после третьего раза Корней решил передохнуть:

– Хорош, Лавруха! – возопил он, когда сын выловил его из сугроба. – В предбанник волоки. Отдышаться надо!

В предбаннике все чинно расселись на лавках. Откуда-то появились квас и пиво. Отец Меркурий жадно выхлебал ковш квасу – после парной тело просило воды. В прямом смысле слова жаждало.

«Однако, Макарий, ты заметил, что к пиву приложились только Фёдор и Никифор, а воины довольствуются трезвым квасом? Не думаю, что дело тут в воздержанности. О! Господин логофет тоже перешёл на квас. Как интересно!»

– А давно ты в монашестве, отче? – вдруг спросил воевода Корней.

– Да уж скоро семь лет, – светским тоном отозвался отец Меркурий. – После битвы при Поливоте призвал меня Господь к сему служению.

– Ногу там? – с видимым участием спросил Лука.

– Там, почтенный аллагион[87], – кивнул священник. – Конём турки стоптали.

– И мне конём, – усмехнулся воевода, – только половцы на Палицком поле. По роже там же попало. Сына Фрола тоже там потерял.

– Упокой, Господи, душу воина Фрола, живот свой на брани положившего, – отец Меркурий перекрестился.

– А у тебя, отче, прости, дети есть? – вдруг вступил в разговор боярин Фёдор.

– Были. Жена тоже.

– Померли? – спросил боярин Фёдор с видимым участием. – Как звали-то их?

– Нет, убили. А звали жену Еленой, а сыновей Николай и Маврикий.

– Сарацины? Али печенеги? – влез в разговор Никифор.

– Наёмные фряги[88].

– Понятно, – протянул воевода. – Ты в походе тогда был?

– Да.

– Небось в том, где ногу оставил? Домой вернулся, а вместо дома головешки?