– Ах ты… витязь мой ненаглядный! – Алёна шагнула к Сучку, заботливо подняла его, не обращая внимания, что ноги коротышки опять оторвались от земли, и… при всём честном народе поцеловала.
Отец Меркурий почувствовал, что его скручивает в бараний рог от хохота. Впрочем, он был не одинок: рядом трясся в беззвучном смехе воевода Корней, толпа зевак распалась на слабо повизгивающие кучки, сотрясалась дородным телом Настёна, гыгыкал немного пришедший в себя Бурей.
Не смеялись только Алексей и стоящий рядом с ним десяток вооружённых людей да Алёна с Сучком. И если от Алексея несло бешенством, а от его людей страхом, то для комичной в своей несоразмерности пары остальной мир просто не существовал. Какое им было дело до всех насмешников, ратников, воевод и священников на свете? Да никакого!
– Корней, это ты его так? Или Алексей? – отсмеявшись, Настёна зачем-то решила выяснить этот вопрос.
– Нет, Настена, не я. Вот он Серафима нашего благословил. – Корней мгновенно посерьёзнел и кивком указал на священника: – Пастырь это наш новый – отец Меркурий. Такие дела, ядрёна Матрёна!
– Врага ты себе нажил, поп! – голос Настёны был сух, но в глазах, которые она подняла на священника, ясно читались настороженность и что-то ещё, чему отец Меркурий не смог подобрать определения, но очень похожее на глубоко запрятанную неприязнь, – Не простит он тебе.
– Не делай поспешных выводов, дочь моя. Не тебе судить о том, что делает мужей врагами. И что друзьями! Иди с миром, исполняй свой долг, а мне дай исполнять свой. Тебя болящие ждут. Спаси тебя Бог! Благословляю тебя, дочь моя! – отец Меркурий размашисто перекрестил чуть склонившую голову женщину.