Он шел по галерее пятого этажа к лестнице, убеждая себя, что вопль издала сова или другая ночная птица, когда в бывшем посольстве мелькнул свет. Солдат вспомогательного корпуса – капитан Энтони, вспомнил Роберт, с такой густой черной бородой, – видимо, тоже был разбужен этими звуками.

Можно постучаться в дверь посольства, возобновить знакомство – гигант держался очень добродушно – и почитать его отчеты. Можно спросить Энтони, слышал ли он этот ужасный крик.

У окна под деревом стоял восковой сборщик фруктов с торбой. В одной орбите у него не было глаза. Очень жаль, что Дора не взяла один из доставленных для Ламма глаз и не починила парня.

И отчего она никогда не говорила ему, что у нее был брат? Раз уж Роберт теперь ее Бобби, он хочет знать о ней все. Да вот только, понял он, вспомнив темный взгляд Доры, это вряд ли возможно. В ней скрыто слишком много и слишком глубоко. Это сознание развеселило Роберта, и опечалило, и принесло облегчение. Любимая черта характера Доры – ведь он, как ему казалось, искренне любил Дору – заключалась в том, что она не грузила, если существовал способ обойтись без этого. За ее карими глазами скрывалась целая анфилада прохладных комнат, и Роберту показалось, что по ним можно гулять остаток жизни, но так и не найти тайной дверцы, за которой Дора замышляет свои планы.

Три пушечных залпа сотрясли воздух – исполинские хлопки по гигантской миске с мукой. Роберта это не беспокоило. Он фантазировал, как бетонная глыба музея примет прямое попадание, а когда пыль рассеется, ответит легкой отрыжкой, как толстяк после сытного обеда.

Роберт кивнул восковому сборщику фруктов, потрепал его по плечу и начал спускаться по лестнице.

Много мертвых людей хоронить

Много мертвых людей хоронить

Несколько недель назад, в день начала революции, ему заплатили доллар, чтобы он выкопал могилу на маленьком семейном кладбище. Он бродил по полуденным улицам, слушая разговоры о волнениях и забастовках, о памфлетах, разоблачавших короля и правительство, об армии, сгинувшей по ту сторону океана. Детали его не интересовали, но носившееся в воздухе предчувствие беды кружило голову. Казалось, город накануне значительных и ужасных потрясений. Он надеялся оказаться рядом, когда это начнется.

– Эй, ты! – окликнул его какой-то человек. – Как тебя зовут?

– Губерт, сэр, – ответил он, назвавшись именем, которое прочел на выброшенной в канаву коробке из-под овсяных хлопьев. Он никогда не привязывался к именам.

Окликнувший отличался осанистостью и важностью; поперек жилета у него тянулась массивная цепочка от часов. Он сказал, что его мать обряжают к похоронам, а могильщик не явился.