– В церковных текстах пишут, что нет. – Я не замечал, чтобы она интересовалась подобным, но Эбигейл умела удивлять. – Раньше меня это задевало… – она помолчала, – а сейчас смешит. Думаю, душа есть у всего, что существует в этом и других мирах.

Другие миры… Она говорила так, словно их было много, а не три: земли смертных, земли эльфов и земли фэйри, а между ними – Дороги. Впрочем, почему нет? И хотя мысли об этом вызвали смутную тревогу, холодом оседающую на кончиках пальцах, я представил, как мог бы путешествовать по ним вместе с Эбигейл.

– И у эльфов? – Еловая лапа царапнула меня по щеке жесткими иглами, и вопросительная интонация сменилась раздраженным шипением.

– И у них. – Эбигейл ели не трогали, а может, она просто шла аккуратнее. – Хотя их душа явно отличается. Эльфам нравится… стравливать кого-нибудь, а потом наблюдать, что получится, словно это игра… Крис! – Прохладные пальцы Эбигейл сомкнулись на моем запястье, когда она остановилась и остановила меня. – А что, если Дворы готовятся к войне из-за Эльфа?! Я не хочу, чтобы мой народ погибал ради потехи или жажды мести какой-то высокомерной твари!

Я смотрел в ее обращенное ко мне бледное лицо, в ее распахнутые глаза, в которых плескался целый океан тревоги.

– Тогда он точно опоздает к Источнику, занятый своими интригами при Дворах, – наконец произнес я и чуть улыбнулся, – и мы загоним его обратно.

Поверила ли мне она, когда я себе не верил? Не знаю, но, наверное, нет: тревога не исчезла из ее глаз, а румянец не вернулся к щекам. Эбигейл просто на миг сжала пальцы, словно благодаря за попытку ее успокоить, а потом отпустила мое запястье.

Мы продолжили наше путешествие.

Запись 6

Запись 6

Дороги сменяли одна другую. Я видел леса, горы, реки, озера, пустыни, степи, луга и удивительные здания. Мы шли по мощеным улицам совершенно пустых городов; брели по пояс в высокой, звенящей на ветру траве, среди которой мерцали мириады крохотных искорок; взбирались на холмы, скользя по красной глине; спускались в заболоченные низины, заросшие клюквой и черникой. Под дождем и под палящим солнцем, под небесами, полными сиреневых звезд, и под небесами, вовсе лишенными светил. Мы пили из источников кристальной чистоты, вода в которых была столь студеной, что от нее сводило зубы; купались в озерах, среди кувшинок отражающих лунный свет; жарили на костре дичь и выкапывали из-под земли коренья, чей вкус напоминал ананасы в сахаре. Мы говорили обо всем на свете: о книгах, о вере, о старых легендах и новой моде, о прогрессе и магии, о любимых блюдах и музыке, о сотнях важных вещей и о полнейших безделицах – Эбигейл никогда не была так открыта со мной, даже в долгие зимние дни, проведенные в Мэллоун-холле. Но чем ближе становилась цель, чем громче пело в моей крови волшебство, тем чаще разговоры сменялись молчанием. В нем не было напряженности, недомолвок или обид, только понимание, и это оказалось для меня совершенно новым. Я привык к тому, что наедине с леди молчание бывает только неловким, но Эбигейл… Она шла рядом, в истрепавшейся рубашке, порванных на коленке штанах, без шляпки, веера и перчаток, и не стеснялась этого. Ее не волновали условности – она была только собой и никем больше, даже когда надевала маску благовоспитанной леди. И если бы не Эбигейл, я бы не познал столь многого, не увидел бы столько чудес!