— Зачем тогда ты убила всех этих людей, если тебе нужно было добраться до меня? — Слова застревали и царапали пересохшее горло.

«Искала».

— Только ради этого?! А получше ничего не смогла придумать? — чуть не подскочила Кристина. Перед глазами встало тело рыжеволосой девушки, оставшееся в темноте подвала под крепостью Формо, убитый жрец и молодой крестьянин, несколько десятков жителей предместий, перебитых только ради того, чтобы привлечь её внимание, и семья мастеровых, погибших только потому, что им не повезло оказаться не в том месте и не в то время, — всё ради того, чтобы заставить свою жертву выйти из укрытия, которое предоставила ей Хель?

Вместо ответа рах перевёл взгляд куда-то ей за спину, словно этим жестом хотел сказать, что он, может быть, и попытался бы поступить иначе, но Хель ни за что бы не подпустила его к своей спутнице. Впрочем, подпустила бы его и сама Кристина?

Гнев погас так же быстро, как и вспыхнул, сменившись сожалением и жгучим чувством обиды пополам с беспомощностью, какое испытывают разве что маленькие дети, в ответ на несправедливость родителей, и некоторые взрослые — в основном те, на долю которых выпало внезапно осознать, насколько неправильно устроен мир, и каким неприглядным и жутким местом он на самом деле является.

Этой женщине — Кристина больше не могла заставить себя называть её просто «рахом» — было нестерпимо больно, а всё, что осталось от её прежней личности давно сгорело в той жгучей ненависти ко всему живому, которую насаждала сама природа того, во что она превратилась. Та самая, которая заставляла её охотиться, десятками убивать людей, в лучшем случае разрывая их на части; сводить с ума подвернувшихся под руку медиумов, вроде того же Бравила… Чем дольше Кристина об этом думала, тем явственнее становилась мысль, что эти призраки являются жертвами, а не охотниками.

Она вновь обернулась к Хель, машинально отметив, что та успела приблизиться на несколько шагов, ещё раз заглянула в её непроницаемое лицо — и увидела свою спутницу совсем другими глазами. Пусть та сумела избавиться от голода и сохранила часть своей прежней личности — но каково ей превратиться в жалкое подобие себя, годами сражаться с такой же несчастной за жалкий клочок вонючего болота, на котором нет ничего, кроме отвратительных «гусениц», «пиявок», тины и мошкары? За лес, наполненный «серыми» и наверняка другими, не менее очаровательными существами? Какая сила, будто в насмешку над бывшей вельменно, вызывает в ней такое возмущение при одном лишь упоминании, что её «вотчина» может достаться кому-то другому?