В глазах потемнело от режущего зрачки ослепительного света. Я крепко зажмурился и закричал, не услышав своего крика. В уши словно ваты напихали. Вот же падлы, не думал, что будет так погано…

Ощущения сменялись дьявольским калейдоскопом. Следующей фазой кожу всего тела охватил нестерпимый зуд. Это было похлеще жжения от гэбэшной инъекции. Я стал сотрясаться в конвульсиях, елозя спиной по коре дерева, к которому меня прислонили, отчего казалось, что зуд усиливается многократно, а от моих рывков кожа со спины слезает клоками вместе с ошмётками водолазки. При этом с огромным трудом удавалось удерживаться в сознании, хотя от глубокого, освобождающего от всех напастей, обморока я бы сейчас не отказался.

Стоп! Я едва ухватил суть догадки. Зуд всего тела? До меня стала, наконец, доходить простая как полено мысль: возвращение чувствительности — первый шаг к обретению свободы передвижения. Как бы мне ни мешали переносимые страдания.

Внезапно махом вернулись нормальные слух и зрение. Я ощутил, как по подбородку течёт кровь из прокушенной губы, смешиваясь с солёным потом. Я был мокр как мышь, будто просидел полчаса в парилке. Казалось, прошло не больше минуты.

— … где вы спрятали чемоданы? Кто убил охранников?!

Чёрт, сколько же на самом деле прошло времени? Я оторопело уставился на кричащего мне в лицо майора. Одежда на мне была вся испачкана свежей кровью и порезана практически в лоскуты. Такое впечатление, что из памяти выпал изрядный кусок. Ни черта не помню!

В правом бедре обнаружился всаженный по самую рукоять тот самый нож, который Юнус передавал Абдулмаджиду. «Надо же, воткнули по самую гарду, а я практически ничего не чувствую! Да и кожу анавра пробить нужно постараться…» — ворохнулись в голове вялые мысли, от которых стало почему-то смешно, и я рассмеялся хриплым истерическим смехом, всхлипывая и повизгивая, словно поросёнок.

От смеха нижняя губа треснула ещё больше, кровь закапала с подбородка. Я же никак не мог остановиться и продолжал хохотать, плюясь и заводясь ещё больше.

Какая-то тень неожиданно мелькнула перед глазами, обрела материальность и стукнулась в правую сторону лица. При этом моя голова мотнулась, ударившись затылком о дерево. От неожиданности я прекратил смеяться и протёр глаза… Блин, руки уже начали слушаться, но пальцы всё ещё были как чужие и отёкшие, словно сосиски.

Я снова повернулся к майору, попытавшись заговорить и всё ещё не слыша собственного голоса. Да что же это такое? То есть звук, то его нет. Организм живёт своей жизнью, как ему вздумается! Хорошо, что боли уже практически не ощущается.