– Разговор, правда, вышел так себе… будь жив мистер Эшби, он бы понял. И поддержал. Он всегда говорил, что Ник слишком наивен, что в людях он видит только хорошее, а далеко не во всех людях это хорошее есть. А Ник поверил, что Зои изменилась. Стоило ей немного поплакать, покаяться, попросить у меня прощения за ошибки молодости…

Уна скривилась.

– Она мне даже подарок всучить пыталась. Но я знаю, что Ника она не любила.

– Почему?

– Когда любят, не заводят интрижек на стороне. – Она поднялась еще на ступеньку. – Кажется, я сказала лишнее?

– Кажется. – Томас подал руку. – Может, все-таки к дому? Или могу отвезти тебя к матери. Или в мотель. В горы?

Она покачала головой:

– Я обещала дождаться Ника. Но можно в саду посидеть. В саду неплохо.

Тепло.

И деревья заслоняют от ветра. Листва их, лишь опаленная дыханием осени, шелестит. А в траве прячутся кузнечики. Стрекочут, как когда-то.

Есть и лавка, каменная и с виду древняя, но вполне прочная.

– Нику я не говорила. Слишком болезненным было все, что касалось Зои. Да и вообще, я могла ошибаться.

– Ты в это не веришь?

Она села лицом к морю, будто не желая видеть дом, который с этого ракурса представлялся непомерно длинным, каким-то чересчур уж большим.

Три этажа. Сияющие трубы водостоков. Крыша.

И круглые каменные медальоны между узкими окнами. Над ними тянется лента облюбованного голубями парапета. Птицы курлычут, словно сплетничают.

– Не верю. Но отдаю себе отчет, что, возможно, просто потому, что считаю Зои стервой. На деле… я как-то видела ее в Тампеске, в отеле… нет, без мужчин, но она снимала номер. Зачем ей номер в отеле? И представилась чужим именем. Так делают, когда собираются скрыть свое.

– Когда это было?

– Полгода после их свадьбы. Где-то полгода. Она тогда взялась перестраивать дом. Хотела осовременить и все такое. Часто моталась куда-то то ли за каталогами, то ли за материалами. Ник не вникал. Ник доверчивый.

– А ты проследила?