Судя по тому, что он был по уши в какой-то тине, братец решил посуху не добираться – сиганул, похоже, прямо из окна в озеро, как дома – в Большой канал. Спутанные его волосы стояли дыбом, и там что-то решительно и отчаянно шевелилось.

– Никогда, – сообщил он им вместо приветствия, с фанатичной убежденностью древнего пророка, – не пейте кофе с женьшенем. Особенно пять чашек.

Они только переглянулись. В серо-зелёных глазах Ксандера плясали искры.

– Нехорошо тебе? – спросил он.

– Отвратительно, – Адриано бросил выжимать рукав рубахи, качнул головой и поморщился. Шевеление в его волосах усилилось; наконец наружу выскользнул жадно хватавший воздух ёрш, – и я что думаю… – и шлёпнулся ему на плечо. Пробормотав проклятие, Адриано его поймал за хвост – вышло не сразу – и метким броском отправил назад в воду. – Да, так я что думаю – надо кому-нибудь сделать гадость. Не всё ж мне страдать одному.

Ксандер вскинул бровь.

– Подозреваю, что страдать будут профессора.

– Да, тут я умелец, – вздохнул Адриано. – Ладно, как-нибудь прорвёмся. Дали, а Сабелла как?

Она подняла брови.

– Как обычно.

Первые пару месяцев с Йоля «как обычно» означало, что Белла при одном виде Ксандера задирала нос самым буквальным образом и цедила слова – хотя бы поначалу, пока помнила, что так надо делать достойной сеньоре при виде вызвавшего её неудовольствие вассала. Всё это время Ксандер старательно не попадался ей на глаза насколько возможно, потому что, к несчастью, одними холодными взглядами гнев сеньоры не избывался, и к ним часто добавлялись язвительные комментарии, на которые упаси все силы мира ответить, а то и распоряжения, порой весьма неприятные. До Приказов дело не доходило – то ли потому, что Белла не желала очередного заступничества самой Одили и Адриано, с которыми она отношения как раз постаралась не портить, то ли потому, что хотела показать другим иберийцам, что и без Приказов справляется.

Иберийцы это вполне одобряли. Мигель, с которым она неизменно благосклонно беседовала, периодически делала уроки, гуляла и иногда даже смеялась его шуткам, вообще одобрил бы что угодно. У него ухаживания были, с точки зрения Одили, очень уж… иберийские – с забрасыванием утащенной из оранжереи Баласи розы в окно и даже серенадой пару раз в месяц, но они принимались в том же стиле. Одиль подозревала, что по этому стилю даже поцелуй руки в перчатке был бы развратом, а вот кивок и улыбка благородной доньи – в самый раз, ничью честь не роняет.

Дружков Мигеля же порадовать было и того проще. Хуан был счастлив возможности вставить шпильку в разговор безнаказанно, а Педро был доволен тем, что всё встало на свои места: первая из ибериек гуляет с первым из иберийцев, как и написано в скрижалях истины и достойного поведения.