Случалось это нечасто, но временами такие ссоры превращались в затяжное молчаливое противостояние. Тогда я уходил к себе и несколько ночей проводил в одиночестве, отчаянно при этом тоскуя, грызя себя за вспыльчивость и проклиная ее упрямство. Упряма она была до крайности и этой чертой характера намного превосходила меня.

Приходил я всегда первый — не мог долго обходиться без ее тела, голоса, улыбки. И без разговоров с ней. Порой серьезных, порой ироничных, а подчас дурашливых и беспечных. Я до безумия, до полнейшего исступления ее любил. И ревновал.

Именно сидящая во мне ревность, острым зазубренным шипом впивающаяся куда-то в подреберье, чаще всего приводила к нашим столкновениям. Вызвана она была разными причинами. Одной из них являлась моя подтвердившаяся догадка о близких отношениях с тем военным, что вытащил ее из массовой бойни, учиненной зараженными в начале декабря. Она никогда о нем не рассказывала, да и я напрямую не спрашивал, но со временем это стало очевидным.

Близость их не продлилась долго — парень уже через месяц погиб, но мысль о том, как бы все сложилось, будь он жив, не давала мне покоя. Меня мучила сотня неразрешимых, до нелепого глупых вопросов и хотя я прекрасно осознавал всю их абсурдность, избавиться от них не выходило. Зачем-то я спрашивал себя о том, что их связывало и что она к нему чувствовала. Любила его или просто проводила с ним время? А может, до сих пор вспоминает и любит? А также — выбрала бы она меня или осталась с ним?

Помимо воли все эти вопросы всплывали в моей голове, иной раз приводя в бешенство, в другой вызывая глухое раздражение и досаду, но всегда причиняя острую, затаенную боль. Я терзал ими себя, а заодно и ее. Будучи слишком уперт, чтобы спросить обо всем напрямую, я держал их в себе, но периодически происходящее со мной безумие прорывалось наружу в виде резких слов и язвительных насмешек.

Вторая причина была куда сложнее. Марта прибыла в этот лагерь не как обычная голодающая, лишенная крова беженка. Ее не подобрали на улице, она не стояла под воротами, умоляя впустить ее внутрь, не прорывалась сюда силой — напротив, вместе с группой военных она приехала с севера и с самого начала занимала положение несколько иное, чем другие живущие здесь люди. Ей покровительствовали, ее знали, с ней были на короткой ноге и это тоже злило.

Поначалу она выполняла для военных какую-то административно-бумажную работу, но уже к концу марта сумела втереться в доверие к местной элите и убедить ее в том, что все происходящее и в городе, и в стенах лагеря необходимо фиксировать для истории. Какие методы она при этом использовала, я точно не знал, но прекрасно был знаком с ее уловками, которые мне посчастливилось наблюдать еще в тот далекий день, когда мы ездили к лаборатории. И в этом ей стоило отдать должное — втираться в доверие, располагать к себе, очаровывать, находить общий язык практически с любым человеком было ее прирожденной способностью.