По сути, теперь она занималась тем же, к чему привыкла в прошлой жизни. Ведя корреспондентскую деятельность, почти ежедневно она вместе с отрядом солдат выезжала за пределы безопасного периметра и снимала на камеру разрушенный город, а также все, что в нем происходит. Ее нежелание успокоиться и перестать рисковать тоже выводило меня из себя. Возможно, кто-то действительно должен был это делать, но меня приводило в ярость, что она сама туда рвется.

Всякий раз, как я пытался ее вразумить или отговорить от подобных опасных экспедиций, она взрывалась. По ее мнению, своими словами я посягал на ее право заниматься любимым делом и единственным, что она по-настоящему умеет. В такие моменты очень эмоционально она говорила:

— И что ты мне предлагаешь? По-твоему, я должна отправиться на кухню драить кастрюли? Или в прачечную, чтобы стирать белье? Я больше ничего не умею! Будь я, как ты, автомехаником, с удовольствием пошла бы крутить болты и гайки в машинах, но я, черт возьми, журналист! И я не могу сидеть в стороне, зная, что происходят такие события. Это нужно делать, как ты не поймешь? Ведь это история, которую будут смотреть потомки!

Такого рода разговор и привел нас однажды к безобразной, отвратительно мелочной ссоре. Не выдержав ее дежурных объяснений, представлявшихся мне лишь отговорками, я с сарказмом спросил:

— Дело в истории для потомков или в том, что тебе нравится мотаться по развалинам в компании крепких ребят в камуфляже?

— Что? — с пораженным видом прошипела она. — То есть, ты считаешь, меня забавляет все, что там происходит? Считаешь, мне нравится видеть, во что превратилось все вокруг? Если бы ты хоть раз за эти три месяца выехал за ворота, то понял, насколько глупую чушь сейчас несешь!

— Выходит, я трус, который сидит за высокими стенами лагеря, в то время как твои замечательные и охренительно отважные приятели разгребают то, что сами же и устроили?

— Ты что, ревнуешь?

Задавая этот вопрос, она прищурила глаза и одновременно ошарашенно открыла рот.

— Нет! Мне плевать!

— Нет, ты ревнуешь! В этом все дело! Поэтому ты себя так ведешь? Поэтому постоянно цепляешься ко мне?

— Я не цепляюсь к тебе, — холодно произнес я. — Но я хочу знать, если ты решишь с кем-то из них провести время.

— Я сообщу тебе, если до этого дойдет! — яростно сверкая глазами, закричала она.

Мы вдвоем стояли на самом краю врезающегося в залив пирса. Огромное оранжевое солнце медленно закатывалось за горизонт, вычерчивая в вечернем небе яркие разноцветные всполохи. Людей поблизости не было и шум производил только теплый, пахнущий солью ветер, ленивые всплески бьющихся о бетонные сваи волн, пронзительно-жалобные крики чаек, да звуки наших собственных голосов.