Москва

Заметало Красную площадь и солдат в парадном строю. Нелетная погода пришлась кстати: немцы не могли испортить годовщину Октябрьской революции. Только что отзвучала речь Сталина, и у всех стоял комок в горле. Батальоны замерли в ожидании команды. Серое небо, белый снег и знамена, тяжелые, багровые, словно уже напитавшиеся будущей кровью. Войска прямо с парада уходили на фронт.

И старший лейтенант Кривошеин стоял во главе пехотной роты.

Несмотря на обещание Сталина, советские ученые не бросились изучать Кривошеина. Видимо, у них были другие заботы. Война стояла у порога и пришла двадцать второго июня. Кривошеин в одиночке лубянской тюрьмы писал во все инстанции, просился на фронт. Вспомнили о нем, только когда немец уже подступал к Москве. Осенью амнистировали многих чекистов, арестованных во время ежовских чисток: Родине нужны были защитники. После двух недель ускоренной переподготовки Кривошеин был назначен командиром стрелковой роты в звании старшего лейтенанта.

В строю Кривошеин думал: скоро его не станет – его, вмещающего в себе две возможности. Был еще один человек, в котором помещалось два мира, а может, и тысячи миров, – святейший Далай-лама, но он умер. Теперь черед Кривошеина.

Почему же он оказался здесь, почему не там, где они живы, его девочки? Наверно, есть тысячи миров, миллионы, где он вместе с ними … Они спасены, а он погиб, и спасения не будет.

– Равняйсь! Смирно! – пронеслось над площадью.

Кривошеин машинально выполнял команды. Только теперь он прощался с ними. Навечно. Все расставания до того и даже их уход были будто не навсегда. Даже когда он слушал рассказы о том, как их рубили на куски, сжигали и топили в трясине, он все равно знал, что они рядом. Только теперь он их отпустил, предал.

– К торжественному маршу! Побатальонно! – гремело с неба.

Кривошеин помнил, как впервые увидел их.

Трепетал на ветру императорский штандарт. Стонали трубы, и ухал большой барабан. Юнга Анненков, только что определенный на яхту, стоял на левом фланге экипажа далеко от трапа, по которому поднимались государь, государыня, наследник и четыре девочки в белых платьицах. Юнга Анненков выворачивал шею, держа равнение и стараясь рассмотреть настоящих принцесс, но ничего не видел и чуть не плакал от досады. Хорошо, что потом они пошли вдоль строя. Тут-то Анненков и разглядел их – Государя с лучистыми глазами, Государыню с возвышенным профилем, наследника в такой же бескозырке, как и у него, Анненкова, и их – бледных куколок с нежным румянцем на щеках. Белые легкие платья трепетали на ветру и грозили упорхнуть в небо. Юнга подумал: «Вот бы улетели … и увидеть принцесс в кружевных панталонах …»