Гаор тщательно, невольно наслаждаясь и давно не испытанным им одиночеством, и хорошим мылом, и свободой рук, вымылся и с сожалением выключил воду. Его не торопили, но и наглеть не стоит. И уже вытираясь, он обнаружил вещь, о существовании которой успел давно позабыть: высокое узкое зеркало. И остановился перед ним, удивлённо, как кого-то незнакомого, разглядывая себя. В последний раз он видел себя вот так во весь рост… да здесь же, в Аргате, в Ведомстве Юстиции, когда его привели для объявления приговора и клеймения. И… и вот это он? Он стал таким?

Гаор отвернулся от зеркала, ещё раз вытерся и повесил полотенце, огляделся в поисках чистого, вроде в этом шкафу обычно держат. Он протянул руку, но открыть дверцу не успел.

— Рыжий! — весело прозвучало из-за двери. — Шлёпай как есть. В натуральном виде, — и смех.

Гаора передёрнуло, но ослушаться он не посмел.

В комнате Венн был не один. И войдя, Гаор остановился в дверях, настороженно разглядывая высокого немолодого мужчину в белом халате поверх серого костюма. Врач? Зачем? Сортировка? Предпродажный осмотр? Но он у Венна в аренде, Венн не может его продать. Да, у него всё болит, но… но неужели он стонал в дороге и выдал себя?!

— Пожалуйста, доктор, — весело сказал Венн. — Вот он как есть, только вымылся, а то… аромат был…

— Ну, этим меня не удивишь, — врач раздвинул губы в улыбке, но глаза его оставались серьёзными и очень внимательными. — Иди сюда, раб.

— Да, господин, — прохрипел Гаор, выполняя приказ.

— С чего начнём? — спросил врач, обращаясь к Венну.

— Вам виднее, вы специалист, — вежливо улыбнулся Венн, — но мне нужен полный комплекс.

— Разумеется, — кивнул врач, вынимая из кармана халата и натягивая резиновые перчатки.

И только тут Гаор увидел стоящий на столе черный кожаный… ящик? Чемодан? А, когда-то он то ли слышал, то ли видел, докторский саквояж, да, так они называются.

— Встань сюда, раб.

Гаор молча выполнил приказ. И все последующие. Вставал, садился, ложился на кровать и снова вставал, дышал и задерживал дыхание, открывал рот, давая осмотреть горло, и следил глазами за движением чёрного резинового молоточка. Что-то в действиях врача он понимал, что-то нет. Было больно, очень и не очень. Один раз, когда ему велели лечь грудью и животом на стол, и врач стал осматривать ему задний проход, было очень больно, но ещё больше страшно.

— Прямо удивительно, но практически мало порван, даже… нет, просто ссадины и надрывы, — говорил тем временем врач, — а ведь вот буквально вчера подвергли экзекуции одного юношу, я анатомировал, так вы не представляете, как его изломали и порвали, прямая кишка порвана в нескольких местах, раздроблена гортань… Сколько, вы говорите, он пробыл у «прессов»?