— Какой материал… Чистокровки, — бормотал доктор, — и патологии совсем мало. Ну, зачем? Полукровок и по посёлкам полно, все накопители забиты. А здесь… ведь сколько лет налаживали конвейер и в один день…
Ни сочувствия, ни ненависти у Гаора не было. Он стоял и молча слушал, зная, что никто ничего изменить уже не может, и что всё, увиденное им, намертво отпечаталось в памяти. И побои, и насилия, и… и весёлая игра троих новобранцев в чёрной форме. Им стало скучно, и они затеяли игру. Трое перебрасывают друг другу нечто, за чем бегает, пытаясь перехватить, четвёртый. Он сам так играл не раз в училище, и называлось это «играть в собачки», да что училище, он с посёлка эту игру помнит, и девчонки у Сторрама так дразнили его и других парней сорванными шапками, сказано же, игра. Только трое играющих — спецовики, и, радостно гогоча, они перебрасываются не мячом и не шапкой, а кричащим младенцем, а между ними мечется обезумевшая полураздетая женщина с растрёпанными чёрными волосами. И он из-за хозяйского плеча смотрит на эту игру с усталым равнодушием и слушает хозяйское хихиканье. А потом новобранцев зовёт капитан, и один из них пинком ноги в живот отбрасывает женщину так, что она падает и остаётся лежать неподвижно, а другой походя, как мячом, с силой шваркает ребёнка о стену, и вся троица убегает уставной рысью, даже не оглянувшись на оставшиеся на припорошенном снегом бетоне тела…
Сзади раскрылась дверь и его не сильно толкнули в спину.
— Ступай поешь, Рыжий, — весело сказал хозяйский голос. — А мы тут с врачом побеседуем. На отвлечённые литературные темы.
— Да, хозяин, — равнодушно ответил Гаор и вышел из кабинета.
Бездумной памятью движений — набегался сегодня и за хозяйским плечом, и по его поручениям — Гаор прошёл по коридору на хозяйственный двор, уже совсем по-ночному тёмный. «День прошёл?» — тупо удивился он, проходя к так и оставшейся у дежурки их машине. Прожекторы горели вполнакала и через один, но ему и оставшегося хватало, чтобы не заблудиться.
Гаор достал свой свёрток с сухим пайком, бутылку воды и сел на подножку. Странно, но есть не хотелось, и он жевал безвкусные как после «пойла» бутерброды, запивая их щиплющей язык и нёбо минералкой, словно по обязанности. Хотя… хотя так и есть. Ему приказали есть, и он ел. Выполнял приказ. Будьте вы все прокляты… все до единого, и прошлые, и будущие… Над головой тёмное почти беззвёздное небо, луны нет. И к лучшему. Кем бы ни были эти женщины по крови, но для