— Наелся, лохмач?

Гаор медленно с усилием повернул голову, не поднимая глаз. Чёрные с окованными носками ботинки… Спецовик? Будет бить? Хрен с ним. Убьёт? Значит туда и дорога.

— Ну и как тебе?

Гаор угрюмо молчал, зачем-то продолжая жевать. Но спецовику, похоже, хотелось не так поговорить, как высказаться.

— В первый раз на зачистке? Ничего, привыкнешь. А там, — спецовик хохотнул, — там и понравится. Это мы ещё деликатно-аккуратно, с цирлих-манирлихами. Новобранцев много, лохмач, им сразу в полную силу нельзя работать, голову теряют, а то и вовсе с катушек слетают. Эх, белёсых мало, вот у салаг и злобы настоящей нет, так, баловство одно. Но для тренировки сойдёт. А то давно дела, ну, не настоящего, но чтоб всерьёз, не было. На «мясе» настоящей работе не научишься. Понимаешь, лохмач, «мясо», оно знает, что ему деваться некуда, а когда вот так, — спецовик негромко и вполне искренне засмеялся, — самый смак, когда оно на что-то ещё надеется, просит тебя, умоляет… Тут и покуражиться можно.

Гаор молча слушал, опустив голову. Ничего нового он не услышал, да и не ждал. О спецовиках, и как их делают и откуда они такие берутся, он всё знает. А что с ним как… как со своим, говорят, так и получи, что заслужил. Он доел бутерброды, скатал в тугой шарик обёртку и, полуобернувшись, засунул её вместе с пустой бутылкой от минералки в ящик для мусора.

— Толково, — одобрил спецовик и уже другим заинтересованным тоном спросил: — Ещё минералка есть?

— Да, господин, — равнодушно ответил Гаор.

— Давай сюда, — распорядился спецовик. — Не обеднеет твой.

Гаор, по-прежнему молча и равнодушно, достал оставшиеся от пайка три бутылки с минералкой и протянул их в направлении голоса. Спецовик с уверенной властностью выдернул из его руки бутылки.

— Всё, лохмач, мотай к своему, пока не пристрелил.

«Ну, это вряд ли, раз твоему начальству мой хозяин командир», — подумал Гаор, закрывая машину. Но возражать вслух, разумеется, не стал. И почему-то от разговора со спецовиком тупое злобное равнодушие отпустило его. Да, совершилось страшное, нечеловеческое, и он… кто он? Участник? Свидетель? Как бы ни было, но… нет, он не самоубийца, он не может. Самоубийство — та же капитуляция, он не сдастся. А зачем ему жить? Ладно, ещё… ещё не что? Не край? Врёшь, ты уже там, за краем, и чего-то ещё трепыхаешься.

Но под эти не очень понятные ему самому мысли он дошёл до тёмной приземистой громады здания, вошёл и, никого не встретив, добрался до кабинета врача.

Фрегор был там. Сидел у стола, небрежно листая регистрационные книги. А врач, по-прежнему белый и, несмотря на выпитый спирт, трезвый стоял перед ним, если не навытяжку, то близко к этому.