– Мгм, – хмыкает Сергей, когда мы заканчиваем.

Я жду, что он поговорит с Мишель обо всех нотах, которые получились у нее невыносимо фальшивыми, но вместо этого он спрашивает:

– Анна, где же ты? Ты как будто исчезла.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я пытаюсь без слов донести до него, чтобы он отступил, перешел к следующему пульту, а если он этого не сделает, я никогда больше не буду прижиматься к нему в кинотеатре. И тогда он говорит:

– Давай сыграем это вместе, ты и я, – и прижимает скрипку к подбородку: – Готова?

Не просто готова. Я готовилась к этому целую неделю, а может быть, всю жизнь. Музыка подчинится мне, даже если остальной мир этого не сделает. На этот раз я играю яростно, громко, даже, пожалуй, слишком громко, но это не имеет значения, потому что Сергей может тягаться со мной в громкости. Мои пальцы ударяют по грифу, находя нужные места, как будто их притягивает туда магнитом, смычок извлекает из инструмента нужные ноты. Я не столько соединяю наши звучания, сколько оттесняю Сергея, огрызаюсь на него через звук. Рука горит, одна из мышц предплечья словно натянута до предела, но сейчас я настроена решительно и вгрызаюсь в музыку зубами. Мы играем вместе максимум пару минут, но наш звук в миллион раз более захватывающий, чем то, что он когда-либо смог бы сыграть с Олли. Я понимаю это еще до того, как мы заканчиваем и несколько человек начинают перешептываться и одобрительно постукивать смычками по своим пюпитрам. Мишель хмуро смотрит на меня. Сергей отбрасывает волосы с глаз.

– Кажется, мне нужна сигаретка, – говорит он, ухмыляясь, и все смеются, кроме нас с Мишель. – Это было необыкновенно, Анна.

Затем он поворачивается к следующей паре скрипачей. Кажется, Сергей доволен собой, но вот мне не удалось изгнать из себя ни одного злого демона, я только призвала новых. Представляю, как отрываю себе левую руку по локоть, используя только силу правой, и вижу, как кровь забрызгивает белые стены комнаты, как со сверхчеловеческой силой тычу ею в грудь Сергея и всем потом еще несколько недель снятся об этом кошмары.

Оставшуюся часть репетиции я горю, как пламень, и мне все еще жарко, когда я убираю инструмент и надеваю пальто. Сергей идет за мной по пятам к парковке, где наши машины стоят рядом. Не буду с ним разговаривать, хотя он без конца болтает о всяких глупых, второстепенных вещах: о баскетболе в колледже, о каком-то фильме с Джорджем Клуни в главной роли. Когда я собираюсь сесть в свою машину, Сергей хватает меня за рукав.

– Ты самый сложный человек из всех, кого я знаю, – говорит он, но это звучит не как обвинение, а просто как констатация факта.

Затем он легко целует меня в губы и садится в свою машину. Если бы он прижался ко мне губами мгновением раньше, я, возможно, укусила бы его, как дикое животное. Но сейчас, после этих слов, чувствую только изнеможение и подавленность.

16 Направо

16

Направо

В БЛИЖАЙШИЕ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ нужно так много всего сделать, чтобы подготовиться к выступлению, что дни проносятся, словно бурный поток. А школьные будни похожи на пороги, между ними приходится лавировать, преодолевать их, не задерживаясь, чтобы остальное время посвящать репетициям с Анной, которая стала смыслом моего существования.

Каждый раз глядя на нее, я снова думаю о том, что взаимная любовь двух музыкантов – это, пожалуй, одна из самых прекрасных вещей на свете. Каждое мгновение, проведенное вместе, как песня, которая становится все громче и сложнее всякий раз, когда клетки наших тел соприкасаются.

– Ты снова к ней поедешь? – в один из дней ворчит Крис, когда мы после школы выходим на парковку для старшеклассников. – Четверг всегда был днем репетиций группы. Братву на телок не меняют, чувак.

Комментарии такого рода раньше привели бы меня в ярость. Я бы придумал какой-нибудь резкий ответ, из-за которого все в группе опять на несколько дней перестали бы друг с другом разговаривать. Но сейчас меня это не волнует.

– Ага, может, соберемся, после того как наше представление состоится, – говорю я. – Дай знать, как прошла репетиция.

Я закрываю дверцу машины, словно ставя точку в конце предложения, и, не обращая внимания на хмурое выражение лица Криса, уезжаю. Даже когда он кричит вслед машине: «Ты погубишь группу!» – я полон решимости оставить все как есть.

Анна оцифровала аудиокассету, и мы поимпровизировали с треками, используя фрагменты радиопередачи Элизы. Глупые детские пародии на песни стали отправной точкой для наших собственных оригинальных мелодий. Творческая энергия и так била из нас ключом, но теперь, когда мы стали парой, кажется, что наш общий двигатель работает на реактивном топливе. Когда просыпаюсь утром, первое, о чем думаю, – это Анна. Пока прихожу в себя после сна, ее звонкий голосок напевает у меня в голове новую мелодию; а ночью слова песни, которую я сочинил днем, становятся моей колыбельной. Мне даже удалось раздобыть небольшую аудиозапись голоса Джулиана. Я извлек ее с домашней видеокассеты, на которой малыш Джулиан лепечет свои первые слова. Однако чтобы получить к ней доступ, пришлось рассказать маме о спектакле гораздо больше, чем хотелось бы.

– Я не стану подробно рассказывать о его смерти, или о нашей семье, или о нашем горе, или о чем-то таком, – заверяю я ее.

Я предложил подвезти маму в книжный клуб и, сидя за рулем, втайне радуюсь, что есть предлог не смотреть ей в глаза. В течение пары минут она молчит, а я уже мысленно прикидываю, чем заполнить в представлении те места, где планировал использовать звук голоса брата. Но когда я подъезжаю к дому Додсонов, она, к моему удивлению, говорит:

– Конечно, ты можешь взять кассеты. В сундуке в моей комнате есть несколько копий.

Да, я знаю про этот сундук печали, полный детской одежды и постельного белья Джулиана. Я никогда не донашивал за ним вещи – возможно, потому, что мама еще в моем младенчестве чувствовала, что их нужно будет сохранить на память.

– Что бы ты ни захотел сказать о Джулиане, не буду тебе препятствовать. Ты его брат, и я не хочу, чтобы память о нем оставалась взаперти.

Чувствую, что за всем этим стоит какое-то «но», и замираю в ожидании его появления. И оно не заставило долго себя ждать.

– Но, Лиам, ты должен рассказать папе о своем замысле до премьеры спектакля. Людям не нравится, когда их удивляют подобными вещами.

Сюжет нашего представления вышел далеко за рамки истории, которую я рассказал Анне в тот день в парке. И у меня нет желания говорить со сцены о том, что произошло в коттедже; это спектакль не о моем отце. И все же, когда я нахожусь с ним в одной комнате, даже мысли о Джулиане обычно заставляют меня внутренне съеживаться.

– Он психанет, – говорю я.

– Может быть. Но по крайней мере это произойдет не во время твоего выступления.

Она опускает солнцезащитный козырек, чтобы поправить макияж перед зеркальцем.

– Знаешь, люди ведь говорят о вашем представлении. Одна из сотрудниц принесла в офис флаер из закусочной напротив и спросила меня, не о тебе ли в нем речь.

Из-за этого-то мне и страшно до чертиков. До показа осталось всего три недели, а мы все еще каждый день перерабатываем большие куски программы.

– Передавай привет Анне, – просит мама, выходя из машины.

Пару недель назад я пригласил Анну поужинать к нам домой. Спагетти и вежливая болтовня. Неловких моментов было ровно столько, сколько и следовало ожидать. («Можно ли зарабатывать на жизнь игрой на скрипке?» – спросил ее мой отец, отчего я весь сжался, но Анна серьезно ответила: «Да, если будешь в этом достаточно хорош», – и отец улыбнулся, как будто ему понравился ее ответ.) С тех пор мама по крайней мере раз пять упоминала, как сильно ей нравится Анна и как много хорошего говорит о ней тетя Кэролайн. Кажется, в конце этих комплиментов всегда чего-то не хватает, и я не вполне уверен, чего именно: «…но она, кажется, не твоего поля ягода» или «…так что уж, пожалуйста, не облажайся».

– Обратно я поеду вместе с Линдой, – говорит мама. – Но, правда, Лиам, расскажи отцу о представлении.

Знаю, мама права. Но когда? Как? Обычно мы с ним видимся только по вечерам, а иногда и вовсе не пересекаемся, потому что я много репетирую. Отец ни разу не спрашивал меня о предстоящем спектакле, так что комната для переговоров никаким волшебным образом перед нами не возникнет.

Как-то вечером, когда мама целый день занимается показом дома, выставленного на продажу, я набираюсь смелости и говорю отцу, что пишу песни о памяти, и он равнодушно кивает, но я не успеваю произнести слово «Джулиан» – раздается телефонный звонок, и отец уходит в своей домашний кабинет, чтобы взять трубку.

* * *

– Осталось всего две недели, – говорит Анна, убирая скрипку. Она вытирает канифоль со струн и ослабляет натяжение волоса смычка – выглядит это так, будто она выполняет какую-то рутинную гигиеническую процедуру, например чистит зубы. – Можешь в это поверить?

Мысль о премьере вызывает у меня легкую тошноту, но Анна выглядит такой счастливой, что я просто крепко обнимаю и целую ее вместо ответа. Мы решили назвать представление «Призрачные мелодии». Анна считает, что это идеальное название, но я, по своему обыкновению, сомневаюсь. Мне вообще трудно дать чему-то точное определение.