Я опять мычу: просто не понимаю, как реагировать на это будничное «дозвонился» и что я вообще могу сказать дважды мертвецу. От неловкости я смотрю в костер. Огонь. Мобильник, со звоном летящий в огонь. Ася с визгом швыряет мобильник в огонь…

– Зачем вы за ней гоняетесь? – спрашиваю я. Глупый, наверное, вопрос, но брови Панночки вдруг поднимаются в печальном удивлении, а глаза теряют фокус, как будто зрение мешает искать ответ на сложную задачку. Он что, не знает?!

– Наверное, мне надо, чтобы она меня спасла, – наконец медленно говорит Панночка, и я слышу крошечный вопросительный знак.

– Довольно неудачный выбор спасателя, – фыркаю я. – Она же вас… ну… – Кажется, я краснею.

– Ну, это она просто сердится, – добродушно отмахивается Панночка. Я громко хмыкаю, и Панночка сникает. Металлического скрежета у ручья больше не слышно (то ли Ася отдраила чайник, то ли отчаялась), и Панночка бросает тревожный взгляд мне за спину. – Я не могу без нее, – дрожащим голосом выговаривает он, и я понимаю, что это не преувеличение и не метафора: он правда не может, в самом буквальном смысле. – Я должен искать ее, – говорит Панночка, и его заросший белобрысой щетиной подбородок начинает трястись. – Иначе умру, наверное.

Все это – перебор для одного похмельного утра. Я ощупываю шершавую поверхность корня под собой, втягиваю запах дыма, хвои и подступающего дождя. Рассматриваю бледные капли цветов на ближайшем кусте жимолости. Слабый ветер шевелит мои волосы. Потрескивают сучья в костре. Где-то в соседнем кедраче выступает кукушка. Панночка сопит носом, глаза у него красные и мокрые, и от него шибает гелем для душа, конским потом и мокрой землей.

– Вы извините, но вы и так мертвый, – сердито говорю я. Панночка отшатывается, и из его глаз течет. Он не плачет. Слезы сами текут из глаз, и он машинально размазывает их по щетине, как будто смахивает воду.

– Я должен ее искать, – бубнит он, – должен, чтобы…

Ася выныривает к костру с полным чайником в руке. Ладони у нее красные от холода и все в разводах жирной сажи, волосы на висках мокрые, с бровей капает, и мазок сажи на щеке похож на горелое пятно на резиновом лице куклы.

* * *

Кофе все делает лучше. С кофе и сигаретой (осталось девять) я становлюсь добрее – а вот Ася, похоже, нет.

– А зефирки? – нагло спрашивает она. Панночка стискивает зубы и прикрывает глаза; крылья его носа нервно подрагивают.

– Кажется, ты отказалась… – холодно говорит он.

– От какао. А зефирки мне нравятся. А какао я ненавижу. Так какого черта ты впихиваешь мне комплект? Почему нельзя взять только то, что нравится? – ее голос забирается все выше и становится все пронзительнее. Бедный Панночка, снова думаю я; у Аси в этом сезоне сложности с комплектами, и он попал под раздачу. Из кармана Асиной куртки ехидно ухмыляется обгорелая кукла.

– Я тебе кто, по-твоему, что ты на меня орешь все время?! – взрывается Панночка.

– Ты – навязчивый мертвец, – глухо отвечает Ася. – Как ты вообще сюда притащился? Если знаешь дорогу – поговорим, а если так, наугад потусить пришел, то проваливай!

Сжав челюсти и не отводя холодных глаз, Панночка вытаскивает из внутреннего кармана ватника пакетик зефирок и с оттяжкой бросает их Асе на колени. Она тут же ловко извлекает из него целую горсть. Протягивает открытый пакет мне. Бред какой-то, думаю я. Зефирка нежно, пудрово касается моего неба и тут же прилипает к зубам. Полный бред, думаю я, поспешно запивая ее кофе и отколупывая остатки языком.

– Так чего приперся? – мерзким голосом спрашивает Ася. Ее рот набит зефирками, и выходит невнятно.

Панночка нервно косится на меня.

– Может, не будем сейчас, – он делает большие глаза, чуть поводит головой в мою сторону, и мне становится неловко и в то же время смешно.

Губы Аси растягивает медленная нехорошая улыбка. Она неторопливо вытаскивает из кармана куклу и прилаживает ее на колене, не сводя глаз с Панночки. Я залпом допиваю кофе и вскакиваю.

– Пойду палатку собирать.

У меня за спиной что-то тихо и напористо говорит Ася, и Панночка в отчаянии восклицает:

– Ты можешь вести себя как нормальный человек?

Сбегая, я слышу, как медленно сопит Ася, а потом снова заговаривает – по-прежнему негромко и почти спокойно. У костра собирается черная-пречерная туча, которая сейчас рванет так, что вчерашняя гроза покажется легким дождиком. Я с разбега падаю на колени перед палаткой и торопливо просовываю голову в ее душноватое, полное шорохов нутро.

Скандалящие голоса лезут в оранжевые нейлоновые сумерки. Я запихиваю спальник в гермомешок, но это недостаточно шумно, и мне хочется упасть на коврик и натянуть спальник на голову. Я снова лежу и притворяюсь спящей, а за стеной, которая сделана больше из согласия считать ее стеной, чем из реального вещества, Санька ругается с туристками, Аркадьевна ругается с Ильей, родители ругаются друг с другом. Как же они все достали. Как я хочу, чтобы стало все равно. Вот было бы здорово: они друг друга мочат, а мне пофиг. И ведь почти получилось, мне было пофиг, когда Ася замочила Панночку, это дно, но я хочу упасть, как же хочется есть, а к костру не подойти, было бы пофиг – могла бы сходить взять мяса пусть хоть выцарапывают друг другу глаза пальцами когтями скрюченными лапками

Я с рычанием скатываю коврик. Коврик тоже шуршит, пальцы скользят по нему омерзительно сухо, как присыпанные зефирной пудрой, и от этого ощущения почти тошнит. Желудок скручивает судорогой. Надо было поесть – и поела бы, если бы Ася не закатила скандал, нашла время для капризов, думает только о себе, и почему я вообразила, что она мне нравится, просто так выпало, известное дело, кому помогаешь, тот и нравится, а посмотришь на трезвую голову – безалаберная эгоцентричная дура, к тому же убийца, сама виновата, никто, кроме нее, не виноват, нормально с людьми разговаривать надо, а не посылать их ни за что, то им зефирок подавай то буквы в телефоне неправильные а ты потом вытаскивай вот не буду не должна вообще

вытаскивай

(но я не хочу не хочу этих забот хочу лететь хочу темноты хочу

освобождения)

…Тяжелые, торопливые шаги – кто-то почти бежит мимо палатки и вдруг останавливается.

– Ей-богу, было лучше, когда ты молчала! – ревет Панночка над моей головой и несется куда-то дальше.

Тугая защелка гермомешка прищемляет кожу на подушечке пальца, как больно, искры из глаз, как от взорванного телефона.

* * *

– А где Панночка?

Ася пожимает плечами и затягивает собранный арчимак. У меня холодеют руки. Несколько мгновений я всерьез готова сорваться и бежать на поиски трупа: верю, что убийство вошло у нее в привычку. Ася ловит мой всполошенный взгляд. По ее челюстям прокатываются желваки, на щеках вспыхивают красные пятна.

– Мы поссорились, – сухо говорит она. – Он ушел.

– Куда? – глупо спрашиваю я. Ася снова пожимает плечами. – То есть он гонялся за тобой по всей тайге, дважды воскрес, а теперь вы поссорились и он просто ушел? – я исхожу ядом.

– Да. – Ася на мгновение задумывается. – Он, в общем-то, не обязан быть рациональным, – она нервно усмехается, и я раздраженно закатываю глаза: объяснение глупейшее. – Он плакал, – добавляет Ася. Она отводит глаза, и видно: не то чтобы она врет, но в детали вдаваться не хочет.

– Что ты ему наговорила?

– Давай тент соберем, – отвечает Ася и принимается отвязывать одну из растяжек.

Я отвязываю и сматываю веревочки, а сама все прислушиваюсь и посматриваю: не вернется ли? Но Панночка исчез, как и не было. Никаких звуков, кроме возни кедровок в кроне и шороха Асиных ногтей, дерущих то шею, то бедро, то поясницу. Потом становится не до звуков – все внимание уходит на то, чтобы отвязать центральную веревку с обратной стороны кедра и при этом не соскользнуть с корня. Я не хочу наступать здесь на землю – помню, что́ прячется под хвоей. Даже смотреть не хочу – тех серых пушинок, которые успели мелькнуть на краю поля зрения, хватит с лихвой. Лучше смотреть на кору – на ее рыжую и розовую чешую, чешую цвета кофе и цвета корицы, паприки и куркумы, потеки свежей смолы, яркой и ясной, как птичий глаз… Ах, черт, влезла рукавом.

– Тяни! – ору я и потихоньку вытравливаю веревку.

Надо все-таки распаковать арчимак и сунуть в карман кусок мяса, и Асю заставить – ей, пожалуй, понадобится парочка. А то не дойдем – уж не знаю куда.

…Ася сидит на бревне, в одной руке у нее кукла, в другой – сигарета, а чешется она запястьем. Без тента у костра непривычно светло, и теперь я вижу темные круги вокруг ее глаз, багровые полосы на шее, где она прошлась ногтями, морщинки в уголках губ, печально ползущие вниз.

– Голова так и болит, между прочим, – жалуется Ася. – А ты как? – Я качаю головой, и она слабо улыбается: – Ну да, ты и вчера почти нормальной выглядела… ну, на моем фоне. Кстати, спасибо, что затащила меня в палатку, а то, наверное, было бы еще хуже.

– О чем ты? – удивляюсь я и тут же смутно припоминаю: тяжесть тела, повисшего на плече, густой запах спирта, ноющий, возражающий, невнятный голос.

– Я вроде решила, что завалиться спать у костра очень романтично, – неловко ухмыляется Ася. – На самом деле, конечно, просто уже все равно было где, только бы лечь, вот и придумала причину. Но ты до меня докопалась, не давала покоя, пока я не согласилась. Еще и воды на утро принесла, да?