Здесь слишком высоко, думаю я. Мы поднимаемся очень давно; в какой-то момент я даже думала, что мы огибаем гору дугой вместо того, чтобы сразу вылезти на плато, но это не так. Просто такой длинный подъем. Просто мы слишком, невозможно высоко.

Ветер пахнет снегом. Ледяной ветер выбивает слезы и режет в носу, но, как ни старайся вдохнуть его, в легкие попадает лишь пустота. Маленькое, белое, злое солнце висит прямо над головой, в густо-фиолетовом, слишком темном для полудня небе. Солнце не греет, но обжигает. Я замораживаюсь и сгораю одновременно.

Высота здесь должна быть плюс-минус две тысячи. Ну две с половиной, выше в этих горах только пара вершин. На такой высоте можно запыхаться на быстром шагу, не больше. Я не понимаю, куда мы залезли. Слишком высоко. Я уже не уверена, что выбрала правильный путь. Тропы нет – на таких плато, покрытых коротким плотным дерном, не остается троп. Палевый, уже выгоревший на солнце фон. Редкие щебеночные проплешины цвета ржавчины. И – пурпурные, ультрамариновые, бледно-желтые пятна мытников и мышиного горошка, змееголовника и чины. Копыта давят цветы, но вмятины, оставленные в траве, расправляются на глазах. Плато, плавно приподнимаясь, уходит к горизонту. Небольшие бесплодные вершины по бокам, укрытые снежниками, закрывают обзор.

Меня подмывает включить телефон и посмотреть на карту. Сориентироваться, да и высоту посмотреть любопытно. Но я боюсь, что, как только экран загорится, раздастся звонок и грустный Панночка спросит, почему мы бросили его одного. Почему мы убили его. Почему Александр поступил так странно и закопал его…

Задыхаясь и моргая от черных мушек, мелькающих в глазах, я впервые думаю: а что, если я ошиблась и нам сюда не то что не надо – а просто нельзя? С каких щей я вообразила, что надо пройти эти места, а не бежать из них – да хотя бы пешком, бросив коней, – пока нас, ну… не застукали?

Я же знала, что эти горы не для людей. Знала, но забыла, захваченная погоней…

Караш замедляет дыхание, наклоняет морду и принимается аккуратно, почти робко пощипывать траву. Суйла, шумно раздувая ноздри, обнюхивает метелки мытника. Очухались, газонокосилки, одной проблемой меньше. Еще бы Ася перестала выглядеть так, будто вот-вот наблюет под копыта. Я сама еле держусь – и отворачиваюсь, чтобы не увидеть лишнего. Рассматриваю плато, прикидывая направление, – вперед и немного левее, огибая вытянутую горку…

Потом я вижу то, что выдвигается из-за лысой вершинки, и начинаю отвязывать химзащиту.

– Одевайся, – кричу я Асе через плечо. Ветер вырывает мои слова изо рта и пинками расшвыривает по склону. – Быстро натягивай все, что есть, и поехали.

– Пусть еще отдохнут, – просит Ася, и я качаю головой. Ору:

– Некогда!

Ветер оглушительно пахнет снегом.

* * *

Мы успеваем пересечь, наверное, половину плато; потом туча налетает мгновенно и разом, без лишних угроз. Вот она набухает впереди, как чудовищный взрыв цвета синяка, – и вот мы уже внутри. Это избиение. Флисовые перчатки тут же превращаются в мокрые ледяные тряпки; град такой крупный, что ткань не смягчает удары. Я корчусь в седле, пытаясь спрятать лицо. Втягиваю в рукава пальцы, сжимающие повод, – но тут же спохватываюсь, и вовремя. Караш подгибает голову, прыжком разворачивается на месте и нервно подбрасывает зад. Удар выбивает из меня утробный вскрик. Как же мешает химзащита, связывает руки, не дает толком балансировать, хорошо, что не натянула рукава, хоть какой-то контроль… Град избивает меня по спине и плечам, отвлекает, заставляет дергаться невпопад. Задрать башку придурку. Всем телом откинуться назад, повиснуть на поводе, не дать понести или снова ударить задом. Теперь – мягче, чтобы не психанул уже из-за меня. Еще мягче… Караш все еще вздрагивает всем телом от ударов градин, но больше не пытается убежать от них.

Кое-как угомонив коня, я вспоминаю про Асю – и вовремя: Суйла удирает, встряхивая головой и содрогаясь, и Ася уже кренится набок: крупная дерганая рысь стряхивает ее с коня. Я взмахиваю чомбуром – но Караш и так готов сорваться в галоп, бежать от этого твердого, болючего, ледяного… Догнать Суйлу. Перегородить дорогу. Ася, мертво вцепившаяся в переднюю луку, кое-как вползает обратно в седло и выпрямляется. Ее лицо похоже на тарелку овсянки, в которой плавают черносливины глаз. Разговаривать невозможно, и я показываю: повод коротко на себя. Суйла, смирившись с тем, что убежать не выйдет, прижимает уши, пытаясь уберечь их от града, и замирает.

Ветер налегает на спину ледяными ладонями, как великан на тугую дверь, и кажется, еще немного – и я со скрипом сдвинусь с места. Откроюсь под этим давлением, и холод проникнет в меня навсегда. Град лупит даже через резину и сугробами собирается в складках химзащиты. Грохочет так, что больно ушам, – капюшон усиливает звук, превращая удары ледышек в грохот водопадов, сорвавшихся камней, миллионов гудящих вразнобой бубнов. Но это не страшно. Теперь, когда кони стоят попами к ветру, это не страшно, просто очень неприятно. Теперь мы переждем заряд. Пронесет. Я не могу сказать об этом Асе – не докричусь, – и поэтому только неестественно широко улыбаюсь ей. Она выдавливает в ответ тень улыбки и застывает, отрешенно глядя перед собой и подшмыгивая носом.

Мы стоим так минут пять. Постепенно удары перестают быть болезненными, становятся больше похожи на толчки, прикосновение, шуршание. Ветер больше не пытается выпихнуть меня из седла – теперь это всего лишь равномерный холодный нажим, вполне терпимый. Кажется, даже немного светлеет; похоже, тучу почти пронесло. Если повезет – проскочим перевал до того, как придет следующая. Я машу Асе: поехали, – и разворачиваюсь.

И понимаю, что – не пронесло.

Мы по-прежнему в туче. Ее передний, набитый льдом край прошел через нас и сквозь нас и унесся к ущелью, но нутро распухло от снега. Я больше не вижу ни лысой вершинки, ни края плато, за которым вот-вот должна открыться неведомая долина. В мире не осталось ничего, кроме белого колючего месива, в котором едва видны уши Караша.

* * *

Приходится пинать, приходится замахиваться чомбуром, даже огреть пару раз Караша по заснеженной заднице, – и все время контролировать повод, чтобы конь не развернулся незаметно и не побрел назад, в тепло, к знакомым полянам. Что ж, хотя бы не холодно – от постоянных мелких стычек я даже слегка вспотела под курткой. Но я теряю силы. Дышать по-прежнему нечем – кажется, что ветер, попадая в легкие, выбивает из них остатки кислорода. Я слабею, а ни просвета в буране, ни признаков спуска не видно – и может не появиться еще долго. Я уже не чувствую толком ни рук, ни лица.

Как глупо, думаю я. Как глупо. Запугивая Асю два дня – вечность – назад, я забыла рассказать о таком варианте: незнакомый перевал. Ни намека на тропу. Буран.

Я снова думаю: может, сюда было нельзя. Может, пока не поздно, надо перестать бороться. Я прекращаю подгонять Караша, и он тут же разворачивается боком к ветру. Теперь, когда капюшон загораживает мокрое лицо от ветра, оно начинает гореть. Ася, поймав мой взгляд, делает вопросительные глаза.

– Смотрю, может, вернуться… По своим следам! – кричу я. Добавляю мысленно: пока их видно.

Глаза Аси становятся огромными, и она мотает головой – равномерно, как болванчик. «Нет-нет-нет-нет», – шевелятся ее губы. Я дергаю плечом и смотрю ей за спину, на полосу взрытого снега, оставленную конями. Буквально в метре за Суйлой у следов уже плавные, затертые края. Плохо дело.

Ася перестает мотать головой.

– Нельзя назад! – она корчит гримасы, будто мимикой хочет передать мысль, слишком сложную, чтобы ее выкрикивать. Упрямство, страх, отчаяние. Недобрый огонек фанатичного вдохновения. – Испытание! – орет она. – Чтобы выбраться!

– Да и хрен с ним! – надсаживаюсь я. Сейчас Асины проблемы со словами не кажутся мне важными. – Потом разберемся!

– Нельзя! Не пройду – съедят!

Черт знает, о чем это она. Я раздраженно взмахиваю рукой – жест не закончен, но очевиден: постучать по лбу. Лицо Аси захлопывается, теряя всякое выражение.

– Мне нельзя назад! – произносит Ася. Я читаю ее слова по губам, и я колеблюсь. Пытаюсь вспомнить карту и фотографии. Прикидываю, сколько пройдено. Не уверена – но, кажется, слишком много. Не уверена – но, кажется, вперед уже ближе, чем назад… Я вытираю лицо – суше оно не становится, я просто размазываю ледяные капли ровным слоем. Шмыгаю носом – течет, как из шланга, от холода с ветром у меня всегда течет из носа, как у хилого детсадовца… Знать бы точно, сколько мы прошли, – но я давно потеряла чувство времени, а солнца в этом белесом месиве не существует.

Но, кажется, мы и правда уже слишком далеко, и не важно, испытание это или нам просто крупно не повезло с погодой.

– Ладно, поехали, – говорю я вполголоса, но Ася понимает, и ее измученное лицо на миг освещается. Радость. Благодарность. Идиотка. Испытание ей…

* * *

…Теперь больше замерзает левая щека. Ветер меняет направление – или Караш отклоняется в сторону, чтобы не дуло прямо в морду? Надо посмотреть, изгибается ли цепочка следов или все-таки идет по прямой. Парализующий холод уже пробрался под одежду, и я едва заставляю себя оглянуться.

Не желая верить глазам, я отодвигаю капюшон, чтобы не закрывал обзор, озираюсь через другое плечо – и наконец увиденное доходит до сознания. Сердце кувырком летит в желудок, а потом скользким комом взлетает в горло и принимается вибрировать в нем, как обезумевшая от ужаса птица.