– Не помню, – честно отвечаю я.

– А еще все время грозила пальцем и бормотала: и чтобы никаких саспыг, никаких саспыг. С напором таким – видно, хотела, чтобы я прониклась. Что это такое – саспыга?

– Животное такое, – неохотно выдавливаю я. Меня снова начинает мучить сушняк, да такой, что язык приклеивается к небу.

– Опасное? – спрашивает Ася, и я пожимаю плечами. – Это те зверюги, которые полуяки?

– Те – сарлыки, – говорю я. Думаю: да отстань уже, пожалуйста, отстань.

– А при чем тут…

– Слушай, я понятия не имею, что имела в виду, – перебиваю я. – Я этого даже не помню.

И не вру, ни капельки не вру.

* * *

– …Ладно, пойдем пока за конями сходим, – предлагаю я, и Ася приподнимает бровь:

– Пока?

– Ну, может, он притащится еще, – вздыхаю я. Ася еще выше поднимает брови. – Панночка, забыла? – Вот же ледяная сволочь. Похоже, и правда забыла. – Если, пока седлаемся, не появится, проедусь по тропе быстренько, найду, наверное… – Он, конечно, тоже хорош, но равнодушие Аси выводит из себя намного больше.

– Зачем? – удивляется она, и я устало прикрываю глаза. Дышать. Не срываться.

– Зачем не бросать городского мужика одного в тайге? – переспрашиваю я.

– Ты так и не поняла, – улыбается Ася и поудобнее усаживает куклу на колено. – Это ведь не мужик. В смысле, не человек. Буквально. Он, э-э-э, сущность. Квинтэссенция отвергнутого любовника, наверное. Поэтому и нудный такой.

– Ну знаешь! – Я застываю с открытым ртом. Перед глазами всплывает тело Панночки, похожее на кучу тряпок. Голова в луже крови посреди тропы. Испачканный черным и блестящим камень. Я не понимаю, как с этим спорить, и это злит настолько, что я невольно сжимаю кулаки. – Да если и квинтэссенция, – говорю я. – Все равно – разумное существо. Ты его любила, наверное…

– Любила, – кивает Ася. – Только не его. Я даже не хочу, чтобы его имя досталось… вот этому. – Она вдруг быстро вытирает кулаком глаза, и ее нос краснеет. – Он не стал бы за мной так гоняться, не побежал бы искать еще до того, как я вообще должна была вернуться.

Как будто с секундомером стоял, вспоминаю я и тут же отбрасываю эту мысль: она доказывает, что Ася права, а я не хочу, чтобы она была права. Потому что тогда мы должны бросить в тайге человека… ну или нечто очень похожее на человека. Мне это не нравится. Это напоминает о чем-то, о чем я помнить не хочу

(разбитая голова в луже крови

мордочка бурундука испачкана багровым мои руки испачканы багровым

тяжелый тошнотворный запах черно-багрового хочу перестать его чуять не хочу переставать его чуять хочу чтобы он был со мной во мне всегда этот запах

этот вкус

не смотри в лицо

голову куда мы дели голову)

– …и звонки, – говорит Ася, – он вечно забывал перезвонить, не от пренебрежения, а просто увлекался чем-нибудь интересным, и зефирки – ты думаешь, я такая стерва капризная, прицепилась к нему с зефирками, а я проверяла, он бы – тот, с кем я была и кого – да – любила, – он бы поржал, он бы дразнил меня этими зефирками, а не… А этот – просто мертвяк, поняла?

– И поэтому надо доводить его до слез?

– Да, это я зря, надо было еще раз камнем…

Она не смотрит на меня, и я понимаю: если Панночка не объявится еще пять минут, мне придется идти искать его тело.

* * *

Ася подводит Суйлу к высокому пню, осторожно заползает в седло и, закинув ногу на гриву, принимается тянуть подпруги. Пыхтит, краснеет, путается в невидимых сверху ремнях и пряжках. Надо бы помочь, потянуть ремень в три, а не в две руки и направить штырек в отверстие. Но я слишком зла. Сама справится. Справлялась же как-то до сих пор.

(…бледное, еще припухшее от непривычно низкого давления сосредоточенное лицо. «Скажите, пожалуйста, а как подтянуть подпруги, если сил не хватает?» – «Ну как… – ухмыляюсь я. – Берешь конюха…» – «Я имею в виду – самой», – без улыбки уточняет Ася. Я показываю как и через две минуты забываю. Многим нравится автономность. Я не обратила внимания…)

Ася сползает с коня, берется за арчимаки, и я снова нервно оглядываю поляны по обе стороны от стоянки. Да где он шатается? Неужели… Видимо, Ася замечает мои метания.

– Да прогнала я его, прогнала, – сварливо говорит она. – Не высматривай, не придет. – Она вдруг хихикает: – Я пригрозила, что, если он не отстанет, я придумаю, как его развоплотить.

– Развоплотить?!

– Так и сказала, представляешь! – радуется Ася. – Это все она. – Она заставляет торчащую из кармана куклу весело помахать обгорелой культей. – Без нее я бы и слова такого не вспомнила.

Я ей верю. Я представляю Панночку, который плетется прочь, как бродячая собака, которой пригрозили палкой. Это отвратительно. Это было бы гадко везде, но здесь… Я верю Асе, что он не человек, но мне вдруг становится важно – невыносимо, до слез важно – не забывать, что он еще и разумное существо – или хотя бы когда-то был им.

– Ты хоть сознаешь, что ведешь себя как последняя сволочь? – спрашиваю я, и Ася с досадой дергает плечом. – Это жестоко, ты понимаешь? Он к тебе… – Я теряюсь, потом спохватываюсь: – Наверное, про него нельзя говорить, что он тебя любит, но ты дорога ему, он старается для тебя, а ты в ответ… ты не обязана благодарить, нет, конечно, но мы в горах, блин, а ты отправила человека с голой жопой, считай, на смерть… – Ася с застывшей улыбкой тянет из кармана куклу. Ярость застилает мне глаза. – И ты достала уже с этой херней помоечной!

Заткнись, думаю я, заткнись, не говори, не надо, заткнись, твержу я мысленно – и понимаю, что это я не Асе, это я – себе, но не могу остановиться, не могу…

– Ты же хотела завязать со словами? – негромко говорю я. У меня болит голова. У меня болит горло, и я больше не могу орать. Я вообще не могу разговаривать. – Ты же молчать сюда сбежала, разве нет? – хрипло спрашиваю я. Горло ломит, и от этой боли дергается и кривится лицо. – Так какого…

Ася выставляет ладони – как будто хочет загородиться от меня.

– Ты права, – говорит она тонким голосом. – Только реветь-то зачем? Я заткнусь, я уже молчу, видишь? – Она вытягивает руку с зажатой в ней куклой над догорающим костром. – Ты только не плачь, ладно? – шепотом просит она.

Все станет намного проще, если чертова кукла сгорит. Что – проще? Да все, говорю я себе, чего ты привязалась. Думаю: но ведь Панночка и правда не человек. Думаю: да какая разница, пусть наконец спалит этот мусор, чтобы не мешал.

Ася уже разжимает пальцы, когда я хватаю ее за руку.

– Давай-ка без драмы, – ворчливо говорю я. Голос у меня гнусавый. Вот еще не хватало сейчас простыть…

Ася, не спуская с меня глаз, пожимает плечами и неловко запихивает куклу в карман.

– Ты все еще согласна вывести меня отсюда? – тусклым голосом спрашивает она, и кровь бросается мне в лицо.

– Что за идиотский вопрос, – цежу я. Я стараюсь быть спокойной. Нейтральной. К черту эмоции, я просто временный проводник, а кто достался в подопечные – меня не волнует и не должно волновать. Я очень спокойна. – Да как тебе вообще взбрело такое спрашивать! – ору я. – Я не такая, как ты, ясно? Я живых людей за сущности не держу, поняла?!

– Тогда, может, поедем уже? – жалобно просит Ася, и я наконец затыкаюсь.

6

6

Сотрудники «Кайчи» не ходят пешком.

Выше кустарниковой тундры могут развиваться луга из многолетних травянистых растений, которые затем изреживаются, уступая место мохово-лишайниковой растительности.

Суйлу представляют в виде птицы с лошадиными глазами. Он следит за жизнью людей и сообщает об изменениях в ней; за это его называют двуязычным и заикой. Суйла ведет жертвенное животное. Ему брызгают вином.

Караш снова встает как вкопанный, и на этот раз я не пытаюсь его подогнать. Бока Караша ходят ходуном, так что меня качает в седле. Я утешающе треплю его по шее – ладонь становится мокрой, будто я окунула ее в теплую соленую воду. Я оглядываюсь. Ремни подфеи, протянутые к хвосту, взбили две полосы пены. В круп Карашу уперся лбом Суйла; его тоже шатает, и Ася, нагнувшись в седле, тревожно ощупывает его грудь. Показывает растопыренную ладонь, покрытую желтоватыми пенными хлопьями.

– Постоим, пусть отдышатся, – перекрикиваю я вой ветра, и Ася испуганно кивает.

Мне не нравится ее лицо: бледное, влажное от пота, с пересохшими, воспаленными губами. Наверное, я выгляжу так же, и это мне тоже не нравится. На половине подъема я заставила Асю сгрызть кусок мяса и квадратик шоколада и перекусила сама. Наверное, только поэтому нас до сих пор не выдуло из седел.

Ася кажется совсем маленькой. За ней стоит огромное пространство – ущелье и более высокая Аккаинская долина за ним. Видно озеро, перевал, ведущий к Замкам, и два горба округлых вершин над Уулом. Все свое, домашнее, исхоженное и такое отсюда недостижимое… На всякий случай внимательно осматриваю дальнюю сторону ущелья: вдруг ниже по течению есть подъем? Но вся стена – безумное, застывшее в вечном падении каменное крошево. Да и брод, похоже, только один: судя по тому, как резко обрываются поляны, река зажата между осыпями с дальней стороны и скалами – с ближней. Пустая надежда. Отсюда мои места выглядят искаженными и ускользающе странными. Печальными. Подернутыми прозрачной, но непроницаемой дымкой. Чтобы возвратиться в них, придется повернуться к дому спиной и пойти прочь. Я бросаю последний взгляд на Аккаю и снова сосредотачиваюсь на Асе и конях.