Аси нет.

На мгновение мелькает дикая мысль: снова сбежала, идиотка, невменько, – и тут же исчезает. Я знаю, что Ася не исчезала нарочно. Здесь и сейчас она ничего не может сделать нарочно. Она просто не заметила, что Суйла повернул. Может, отключилась от холода. Или думала, что конь послушно идет следом, и доверяла ему, даже потеряв меня из виду. Я уже видела такое, ловила таких отставших, но тогда были – знакомые места, группа, напарники… Я понимаю, что сейчас разрыдаюсь, и больно закусываю щеки изнутри.

Рысью пускаю Караша по следам. Ору – и ветер вбивает слова обратно вместе с пригоршней снежного крошева. От холода ломит зубы. От ужаса ломит в животе. Из глаз льет – это ветер, просто ветер; я размазываю по щекам мокрый снег и некстати вспоминаю Панночку, который смахивал слезы, как воду. Должен искать ее, иначе умру – так он, кажется, говорил? Следы заметает на глазах. Где-то здесь должна быть развилка или натоптанное место, где Суйла упрямо выдернул повод из онемевших от холода рук, развернулся и поплелся назад – все равно куда, лишь бы не против ветра. Я снова выкрикиваю ее имя. Кажется, ору от ужаса. И уже не разбираю, где следы, а где – облепленные снегом небольшие камни и вмятины. Сердце разбухает, колотится, разбивает меня изнутри. Ася, – уже еле слышно хриплю я. Бормочу: пожалуйста, пожалуйста, не дайте пропасть ей, мне надо ее найти. Я готова обещать что угодно; не знаю, что могу предложить тем, кто, может, смотрит сейчас на нас, а может, и нет, но я обещаю. Сделаю все что хотите, только дайте ее найти.

Впереди снег темнеет и проседает тонкой линией над руслом ручья. Я больше не вижу следов – а здесь они были бы заметны. Смотрю по сторонам – нет ли чего выше или ниже по течению – и замечаю атласно-блестящий, солнечно-желтый промельк в белизне. Вспышка цвета так притягательна, что я невольно подъезжаю поближе.

Над заснеженными камнями поднимаются горные маки. Ветер пригибает их, почти укладывая на снег, но они все еще живы. Невыносимо нежные, хрупкие, погибающие от холода, но все еще не сломленные. На долю секунды во мне бесстыдно и ярко вспыхивает радость.

Злясь на саму себя – нашла время, – я поспешно отвожу глаза. Ветер дергает одно из снежных полотнищ, и за ним на мгновение сгущается зеленовато-серая тень. Она как будто висит в белой пустоте – серого Суйлу за снегом не видно, но химзащита скользкая, и снег не успел облепить ее… Спасибо, истерически шепчу я, срывая Караша в галоп за ускользающим зеленым, спасибо, спасибо…

…Ася смотрит на меня с вялым удивлением, как человек, только что грубо разбуженный. Или сдавшийся и больше не желающий, чтобы его тормошили. «Ну уж хренушки», – бормочу я.

– Ты как?

Ася хлопает глазами, изумленно озирается. Путаясь в полах химзащиты и матерясь сквозь зубы, я сползаю на землю. Веревка. Добраться до Суйлы. Мокрый снег под ногами сразу превращается в ледяные пласты, и я оскальзываюсь на каждом шагу. Пропустить конец веревки через кольцо удил и обвязать вокруг шеи. Еще один узел – на моей задней луке. Остаток свернуть кольцами и прихватить торокой… Дежавю. Опять перевал, опять я беру Суйлу на буксир, и Ася молчит, сутулясь в седле, неподвижная и неуклюжая, как тряпичная кукла. Но на этот раз я не отбираю у нее повод. Не хочу, чтобы она совсем потеряла контроль.

Я разворачиваюсь в белом месиве. Чувствую мгновенный рывок, когда Суйла пытается упереться, но Ася уже очнулась и подгоняет его – до меня долетает ее сердитый окрик. Из упрямства я проезжаю пару десятков метров и только тогда признаю очевидное: направление потеряно.

Буран и не думает стихать. В белом месиве видимость – метра три, три метра заснеженной плоскости, лишенной примет и уклонов. Я не чувствую лица и не чувствую рук. Я хочу спать. Снег шуршит по капюшону. Снег убаюкивает, снег говорит: зачем спешить, зачем суетиться, больше никаких неприятностей, никаких забот, больше ничего не важно…

Как глупо, снова думаю я. Что бы я теперь сказала туристам: просто неприятно или все-таки уже страшно? Надо сказать что-нибудь Асе, ей же, наверное, жутковато, надо успокоить ее, проснись…

Но говорить не обязательно – она и так думает, что я знаю, что делаю. Об Асе можно не тревожиться. Она заснет раньше, чем поймет, и не успеет испугаться. Вот зачем надо было ее найти – чтобы никакого страха, никаких забот

(чтобы ничего уже не важно

проснись)

– Это саспыга, – громко говорю я.

Ветер швыряет в глаза особенно колючую горсть снега, и я зажмуриваюсь, погружаясь в красноватую темноту. Привкус крови во рту. Дрожь, накатывающая волнами, как вибрация телефона на беззвучке.

Телефон же!

Я почти смеюсь. Ждать, пока система загрузится, мучительно; снег сыпется на экран, превращается в капли, и я заслоняю его ладонью – не хватало еще, чтобы промок. Наконец дико звучит мелодия включения, от которой Караш вздрагивает всем телом, – только в последний момент я соображаю подхватить ослабленный повод, чтобы заранее тормознуть коня и не дать сорваться в галоп.

Запускаю карту. Снова изматывающее, сводящее с ума ожидание: пока загрузится, пока проловится. Туча не должна мешать спутникам, тем более без грозы. А если нет? Что, если положение не определится?

Но тут я замечаю, что волнуюсь не о том: индикатор заряда орет на меня красным. Я ерзаю в седле, и Караш, зараженный моей нервозностью, ускоряет шаг. Наконец появляется точка. Я двигаюсь, и точка движется вместе со мной. Здесь, конечно, нет ни меток, ни троп, сплошное белое пятно, но это белое пятно расписано узором горизонталей. В этом извилистом лабиринте надо найти место, в котором линии высот не налезают одна на другую, а держатся на расстоянии, – место, где плато полого переходит в долину, а не обрывается скалами и осыпями.

И я нахожу такое место – до него не больше километра на юго-восток. Мы идем почти верно, надо только взять немного левее. Я ставлю метку, чтобы не потерять направление. Даже успеваю подумать, что все обошлось и мы слезем с этого проклятого плато.

Потом телефон звонит.

Ася протестующе кричит у меня за спиной. Я знаю, что она права, но не могу сбросить звонок – он гипнотизирует меня. Я отвечаю, и Панночка принимается рыдать в трубку. Панночка визжит на меня, захлебываясь от возмущения и страха: где она, что ты с ней делаешь, как ты могла, спаси ее, я не могу без нее, если с ней что-нибудь… где она? А где ты сам? – вяло думаю я и тут же понимаю: не важно.

– Бросьте истерить, – цежу я и жму на отбой. Телефон звонит снова, но я сбрасываю: чары наконец разрушены. Сбрасываю и сбрасываю снова. Сожрет он своими звонками остатки заряда, тревожно думаю я и быстро взглядываю на метку у спуска, стараясь запомнить как можно больше, впечатать в мозг полупустой кусок карты…

Сбоку просовывается облепленный толстой коркой снега Суйла. Ася орет что-то, но за ревом ветра я не могу разобрать слов – только вижу, как она яростно артикулирует, выпучивая глаза и показывая что-то руками. Я пытаюсь понять – но отвлекаюсь на новый звонок.

– Ты убьешь нас своими звонками, дебил! – ору я в трубку. Из невероятного далека долетает нытье Панночки, а потом раздается мерзкое электронное кваканье, и экран неторопливо гаснет.

Я ошеломленно смотрю на черную, мертвую, усеянную каплями поверхность. Поднимаю глаза. Особенно злой порыв ветра сдирает с меня капюшон. Шапку продувает насквозь; я торопливо хватаюсь за край резины, но успеваю расслышать отчаянный вопль Аси.

– …блокируй его, дура! – выкрикивает она в десятый, наверное, раз и осекается, когда понимает, что́ произошло.

Я медленно оглядываюсь по сторонам, переваривая случившееся. По-прежнему ни просвета. Такой буран может быть долгим – туча цепляется за гору и трамбует плато часами, проливаясь в долину ледяным промозглым дождем. В такую погоду лучше вообще никуда не идти – в походе мы всегда стараемся держать в запасе лишний день, чтобы не подниматься наверх. Но мы уже наверху. Стиснув потрескавшиеся губы – больно, – я мысленно рисую карту. Караш стоит головой в нужном направлении. Если я смогу его удержать… Но в этой белой пустоте, без единого ориентира – я не смогу.

Ася странно поводит плечами, прижимает локти к бокам, почти извивается в седле. По ее лицу волнами пробегают жуткие гримасы. Это зуд, страшный, невыносимый, раздирающий кожу зуд, под химзащитой, пуховиком, флиской, футболкой, что там еще она напялила, – не добраться, не дотронуться до орущей, требующей прикосновения коже.

Ася передергивается особенно судорожно и что-то говорит. Я отодвигаю капюшон, показываю рукой: повтори.

– У меня есть компас, – еле слышно произносит она, и по моему телу разливается огромное, золотистое, восторженное тепло.

– Давай же сюда! – кричу я. – Что ж ты раньше…

– Не хотела лезть с советами!

Я недоверчиво смеюсь, покачивая головой: ну ты даешь…

…Пластиковый компас размером с пуговицу – выдранный с корнем то ли из сувенира, то ли из детской игрушки – подрагивает в кулаке. Травка кончается, начинается береза по колено – на каждом листочке по крошечному сугробику. И без того измученному коню продираться через кусты несладко, но то, что я приняла за спуск, и правда похоже на спуск. Я еще не разбираю, что впереди, но такие березовые заросли обычны для пологих склонов. Караш вдруг взбадривается, чуть меняет направление, продирается наискосок, – и – чудо! – тропа, тропа, мы выходим на тропу. Я нежно стискиваю компас в кулаке и, откинув полу плаща, запихиваю его в карман.