– Я помню, что ли? – пожимает плечами Аркадьевна. – Бери давай и езжай уже, не тяни.

5

5

Полярная звезда – проекция межмирной коновязи. Новая тропа в торфе набивается за два-три прохода. Говорят еще, что есть такие птицы, что если убить их и съесть, то они будут кричать из живота, а потом выберутся наружу.

Я спускаюсь в Аккаю уже в сумерках. Плотный, вибрирующий свет заката толкает меня в спину; горная цепь впереди – лиловая и оранжевая. Где-то под этими горами прячутся белые скалы. Наверное, они чудесны и пугающи сейчас – все в багровых бликах. Даже унылый ивняк отливает золотом, но у меня нет сил обрадоваться ему. От усталости и напряжения ноет спина и отваливаются колени. Хорошо хоть с погодой везет, дождь бы меня добил. Но в животе тяжелым комом ворочается тревога: свернуть бы вовремя к стоянке. Караш, скорее всего, по привычке потопает дальше, по обычному маршруту, а я могу не уследить и проскочить развилку, если совсем стемнеет. Не страшно, но от мысли, что придется провести в седле лишние полчаса, хочется плакать – не от досады даже, а так, как плачут, больно прищемив палец.

Надо торопиться, но один камень на спуске выглядит слишком странно, и я притормаживаю, чтобы рассмотреть его получше. Растерянно улыбаюсь: на плоском изломе нарисованный марал убегает от волка. Камень выглядит так, будто лежит здесь уже сто лет. По моим ощущениям – примерно столько и прошло.

А рядом четкий конский след. Кто-то совсем недавно прошел в эту сторону – не группа туристов и даже не компания охотников. Кто-то один. Вряд ли это важно – мало ли кто ходит здесь поодиночке (вот я, например). Но этот след почему-то настораживает, и мне уже не хочется торопиться. Кажется, ничего хорошего на стоянке не ждет.

Из нагромождения камней над озером коротко свистит сурок и замолкает, словно обознавшись.

* * *

Караш все-таки умница – сам сворачивает где надо. То ли успел привыкнуть, то ли встал на след – уже почти стемнело, тропа едва различима, но отпечатки кованых копыт слишком четкие, и они ведут туда же, куда иду я. Уже видно, как мечутся в кронах отблески костра; слабо тянет дымом. Береза шуршит под ногами Караша, но сквозь этот шум я различаю оживленные мужские голоса и взрывы хохота. У меня перехватывает дыхание; это всего лишь дежавю, убеждаю я себя, а то и хуже: может, от усталости я путаю с голосами бормотание ветра и воды. Все это сплошная иллюзия – но я почти верю, что в корнях кедра, нависшего над костром, сидит, ссутулившись, Ася с книжкой в руках и морщится, когда Санька и Панночка отвлекают ее своими выкриками.

Но Аси у костра, конечно, нет. На ее месте в позе римлянина возлежит Генчик. Его глаза, обычно светлые и ясные, помутнели и разъехались, рот стал красным и мокрым, растрепанные волосы липнут ко лбу. Генка пьян до синевы, но, к сожалению, не настолько, чтобы отключиться. Даже не настолько, чтобы потерять интерес к происходящему.

– Ка-ки-е лю-ди! – выговаривает он, заметив меня.

Сидящий спиной к тропе Санька оборачивается. Выглядит нормально – но вряд ли намного трезвее. Мимолетное удивление на его лице сменяется приветливой, но безразличной улыбкой: как будто он успел забыть, что я обещала вернуться, и теперь вроде бы и рад, но, в общем-то, считает, что выполнять обещание было совершенно не обязательно. Ну или хочет, чтобы Генка думал, что он так считает.

– Тебе чего надо? – спрашивает Генка. Я возмущенно фыркаю, открываю рот, чтобы огрызнуться, и вдруг теряюсь, сообразив, что уже и не знаю, зачем приехала. Зато знаю, что Генку это не интересует.

– Ты совсем ошалел, что ли? – с усмешкой спрашиваю я и присаживаюсь к костру. – Чай у вас остался? С ног валюсь.

Санька, чуть качнувшись, взгромождается на ноги.

– Вот, только вскипел, – говорит он. – Давай пока в мою кружку налью. – Он суетится, старательно не глядя на недовольного Генку. Сыпет скороговоркой: – А мы тут… Завтра еще Костян обещал подвалить, группу в Муехту поднимет пораньше, а сам сюда. Выпьешь? – Я качаю головой. – Ты это здорово придумала – с Ленчиком поболтать, – смущенно говорит он и косится на Генку. – Вчетвером-то точно загоним.

– И втроем бы загнали, – встревает Генка, и я не выдерживаю:

– Гена, я тебе сделала что-то?

Он свирепо выкатывает глаза:

– Мы тут делом заняты, а ты чисто развлечься притащилась, только под ногами путаться будешь.

Я ничего не могу поделать – смеюсь, и у Саньки хватает совести покраснеть.

– Завтра поговорим, как протрезвеешь, – отмахиваюсь я, и Генка выбирается из корней. Подается вперед, упираясь в колени.

– А я, может, сейчас хочу говорить! Вы задолбали обе, понятно? Что там Аркадьевна орет? Сама коней теряет, а потом на меня сваливает! – Санька хихикает, и Генка заводится еще больше. – Этот ваш Имбирь сдох от старости в кустах где-нибудь, а я отвечай!

Откуда ты знаешь, ты же свалил до того, как пропажу обнаружили, хочу сказать я, но не говорю. Только ругани с пьяным Генкой не хватало. На подробности мы не смотрим – такие правила.

– Гена, ты о чем? Я вообще на базу не заезжала.

Видно, ничего, кроме усталости, на моем лице нет. Генка успокаивается и машет рукой:

– Да так, посрались с Аркадьевной маленько, обычное дело… Кружку давай?

– Не-е-е, спасибо… я бы уже спать пошла, укаталась, – совершенно честно – наконец-то – отвечаю я, и Санька, наклонившись ко мне, негромко спрашивает:

– Тебе коня расседлать?

– О, спасибо! – радуюсь я. – А палатку поставить сможешь? Пожалуйста…

– Тебе на старое место? – кисло спрашивает Санька, и я киваю и прижимаю руки к груди.

Он слегка прихрамывает, и это вызывает короткий приступ чувства вины: я совсем забыла о том, что он повредил ногу. Но как только доходит до дела, хромота пропадает, словно проваливается в забвение, да и пьяную неловкость снимает как рукой: движения становятся ладными и отточенными, как в танце. Мясо он тоже ловко разделывает, с неожиданной неприязнью думаю я. Украдкой поглядывая на Генку, мелкими глотками допиваю горячий чай. Ну и денек завтра будет…

* * *

Я кое-как расстилаю спальник, сдираю сапоги и сажусь у входа в палатку скрестив ноги. Я как будто плыву в миллиметре над опорой, но что-то в куртке мешает сесть ровно. Повозившись, из одного кармана вытаскиваю сигареты. Из другого – куклу. Казалось бы, пока я добиралась сюда, было время подумать, и ведь я была в ужасе, когда Аркадьевна дала мне этого пупса, и в ужасе выезжала с базы. Но, как только первый шок прошел, я впала в транс от ровного хода Караша и о кукле забыла. Поднималась с пустой до звона головой и такой же пустой – только ветер свистит – пересекала плато.

У куклы рыжие с розоватым подтоном волосы прядками. Саньке, наверное, показался бы знакомым этот цвет. До сих пор я видела эти локоны только сожженными, сплавленными в черную нашлепку, в которой виднелось лишь несколько оранжевых нитей, а симпатичную мордашку, которую они обрамляют, – деформированной, будто искаженной страданием. Кукла для говорения. Для вговаривания себя в мир, который не хочет тебя ловить. Я усаживаю ее на колено, закуриваю, глядя в распахнутые карие глаза. Говорить мне не с кем, кроме как с самой собой. И что я должна себе сказать?

Я уже совсем не уверена, что должна помочь добыть саспыгу. Да и очевидно, что моей помощи не хотят (и это обидно, но, к счастью, далеко не так обидно, как было бы мне двадцатилетней). Я знаю, что утром, после завтрака и кофе, Генка снова станет вежливым и уклончивым, но думать, что я только мешаю, не перестанет.

Я все еще не понимаю, чего мне здесь надо, но начинаю думать: а что, если именно помешать? Не знаю. Чувствую только, что должна быть рядом с саспыгой и что Аркадьевна с каких-то щей думает, что я могу все исправить. Ася вот считала, что исправить ничего нельзя, а она корректором была…

К черту, надо спать, а то уже ум за разум заходит. Почитать бы, чтобы успокоиться, но я утопила книжку в

(Лете)

Аккае – если подумать, та речка Аккая и есть, мы сейчас в верховьях, а там – ее среднее течение. Аккая – белая скала. Белый кварцитовый столб, межмирная коновязь…

Лезет же в голову всякое. Подрагивая от ночной росы, я сдираю с себя верхний слой одежды и заползаю в спальник. Вход в палатку не закрываю – пока на тенте дрожит отблеск огня, пока у костра бубнят и хохочут, я хочу точно знать, что происходит снаружи. Я слишком взвинчена, и мне нужна хотя бы иллюзия контроля.

Некстати вспоминается байка, которую любит рассказывать туристам Генка: как он на охоте привязал на ночь у палатки свою собаку («маленькая такая собачка, каряя, типа лайки, но беспородная, но на зверя злая»). Как слушал сквозь сон, как у палатки кто-то «щебурчит, щебурчит». И думал, что, может, собака копает себе лежку или мышь поймала, жует, а с утра, выбравшись, обнаружил лишь кровавые ошметки, ошейник с веревкой и медвежьи следы… «И ведь не гавкнула даже».

Я в эту историю не верю, но застегивать вход не хочу. Боюсь услышать, как за тонкой тканью что-то щебурчит, щебурчит – и что я обнаружу у выхода, когда настанет утро?