Удивительно, но Ленчик дома. Ленчик вертит новые пута – зрелище почти гипнотическое. Я подъезжаю, когда он докручивает туго натянутый между его руками и столбиком моток нейлоновых веревок в плотный жгут. Если его отпустить сейчас – жгут размотается и снова превратится в сложенную в несколько раз длинную веревку. Но Ленчик не отпускает – он, придавливая рукой середину жгута, подходит к столбику, убирает ладонь, и происходит чудо: жгут наматывается сам на себя, складывается в две идеально соединенные ровные спирали. Петля на одном конце уже есть; на втором Ленчик завяжет толстый узел вместо пуговицы – и готово.

…Может, меня тоже кто-то скрутил, а потом, придерживая за середину, поднес к такой же скрученной Асе, и дальше все пошло само собой.

…Я паркую Караша у забора, отвязываю от задней луки желтый тент. Калитка скрипит, когда я толкаю ее, и Ленчик наконец поднимает голову.

– Какие люди! – орет он. – Ну, заходи давай, в дом заходи, не стесняйся… Давай, что ли, по чайку, я вот только с Кандыба, конишку искал, забегался, он еще и распутался где-то по кустам, а у меня запасных-то пут нет, кончились, ну, думаю, дай хоть чаю выпью, только вот путо новое накручу, а тут – опачки! – и ты едешь… Садись, садись…

Я бы лучше осталась во дворе – мне всегда больше нравится во дворе, если только не льет, – но не спорить же. В единственной комнате сумрачно и почти прохладно – видно, стены дома не успели прогреться с ночи. Стол под серой от налета сажи клеенкой с вытертым рисунком, микроволновка, на кровать навалена груда спальников. Густо пахнет табачным и кедровым дымом, кислым потом, вареным мясом. Вряд ли Ленчик здесь живет, жить здесь невозможно. Так, ночует изредка.

Я протягиваю тент, и Ленчик отмахивается:

– На кровать пока брось, потом разберусь…

Он включает захватанный металлический чайник, и тот немедленно начинает шуметь. На секунду я задумываюсь: что он делает, когда в грозу вылетает трансформатор и весь Кучындаш остается без света? Потом вспоминаю, что здесь должна быть печка.

Чай в огромной кружке – на белом фоне оранжевая с позолотой рябина, ультрамариновые листья; когда я была маленькой, из такой же пила моя бабушка. Печенье на потертом оранжевом блюдце с золотой же каемкой – я и не знала, что краска на такой посуде может протираться.

Ленчик нарочито шумно отхлебывает чай и с пристуком опускает на стол толстую красную кружку с рекламой растворимого кофе.

– Ну, говори, с чем пожаловала, – он упирается ладонями в колени, подается вперед. – Или ты просто в гости? Соскучилась типа?

– Ты же знаешь, и дня без тебя прожить не могу, – в тон отвечаю я. Ленчик ждет, и я, плюнув на дипломатию, бухаю, словно прыгаю в холодную воду (ледяную, пенную на камнях, розовую от крови из распоротой руки воду): – Там наверху саспыга ходит.

– О-о-о-о, нет, – Ленчик откидывается назад и машет руками, – ну уж нет, нетушки! Мне одного раза хватило вот докуда. – Он тычет темным пальцем в кадык. – Я дурак, что ли, опять лезть? Мало-мало не убился, забыла?

Я не забыла, я до сих пор вижу в кошмарах всадника, скользящего по крутой осыпи, и его запрокинутое лицо, опустевшее от ужаса. Ленчик улыбается во весь рот, и интонации у него – как будто речь идет о слишком бурной пьянке, но глаза не смеются. Глаза загнанные. Он отводит взгляд. Не то чтобы он боится меня – конечно, нет, – но я его напрягаю. Ему от меня неуютно, как будто он уже знает, что я попрошу объяснений. Заставлю вдаваться в подробности.

– У меня чуть крыша не съехала, пока я оттуда выскребся, – говорит Ленчик. Взгляд у него умоляющий: отстань, заткнись, – и я понимаю, что у меня язык не повернется разговаривать с ним напрямую. Я собиралась пробиться под броню его болтовни, но это все равно что вспороть живот испуганному зверю. Или наступить на него копытом – мимоходом, безразлично шагая по своим делам.

Но я все-таки делаю еще одну попытку – в обход, словно огибая болото.

– Мы с Санькой вчера ее чуть не взяли, – говорю я. – Из-под носа ушла.

Пристально вглядываюсь в его лицо: мелькнет ли одобрение? Досада? Но под маской глуповатого веселья Ленчик непроницаем. Может даже показаться, что он попросту пуст. Его рисунок начисто стерт о тропы, по которым он столько лет мечется без цели и смысла.

– Санька тот еще охотничек, – говорит Ленчик, – ты его байкам не верь, помню, поехали мы как-то с его батей, ну и Саньку прихватили, а ему лет двенадцать было, совсем еще пацанчик… Мишку взяли – лапы там, клык, ну и козла стрельнули… Так Санька потом в школе рассказывал, как пятерых мишек зараз…

Я пожимаю плечами.

– Охотничек или нет, а я от нее метрах в десяти была. А я, знаешь, не охотничек.

– Ты тоже трепаться горазда, – отрезает Ленчик, и меня на мгновение окатывает волной нелепого жара. – Значит, вы с Санькой там вчера бегали? А подружка твоя где?

– Наверху осталась, – с деланой небрежностью отвечаю я и поспешно отпиваю чай. Может быть, это шанс все-таки вывернуть разговор на нужное… – Ты, кстати, как нас находил-то все время?

– Я? Вас? Находил? – Ленчик возмущенно выпучивает глаза. – Да я задолбался от вас – куда ни приду, там вы уже торчите, свободной стоянки не найти!

– Помогал нам… – говорю я почти жалобно.

– А что же, смотреть, как вы голодом-холодом шаритесь?

– Куклу принес!

– Какую куклу? – удивляется Ленчик, и я замолкаю.

Ленчик щурит и без того узкие, непроницаемые глаза, и в доме становится душно. Я вдруг отчетливо ощущаю, что заперта в тесном пространстве с человеком, которому не доверяю ни на грош, и даже кошусь на дверь. Из войлока, покрывающего доски, выступает совершенно обычный квартирный замок, и мне очень хочется, чтобы он был открыт. Но это не страх, это – тоска, как на мелком болоте: один неловкий шаг – и провалишься по колено, начерпаешь полные сапоги, все ненадежно, везде подвох. Ни слова напрямую, все сказанное – совсем не то, что имеется в виду, а ты сиди расшифровывай и не забывай, что, может быть, это вранье, не расслабляйся ни в единой реплике, а ошибешься – выйдешь неловкой, нелепой, бестактной дурой. Тоскливо. Противно.

Я рассматриваю Ленчика – тот снова весело суетится у чайника – и понимаю, что не могла пойти на охоту с Сычом и Мишкой по той же причине, по которой не хочу больше оставаться в избушке Ленчика. Одно дело – пасти вместе туристов, заниматься общим делом, понятным и прозрачным, и совсем другое – пойти наверх в обстоятельствах не таких очевидных. Договариваться с ними я могла, хотеть пойти – могла, но в последний момент увернулась бы аккуратно и незаметно. Чего проще – устроила бы так, чтобы Аркадьевна меня не пустила. Это все она, злая Аркадьевна, я так хотела, а она завалила меня работой, не могу же я ее послать!

Так почему я оказалась на охоте? Неужели саспыга уже тогда отравила меня, неужели достаточно было оказаться рядом, чтобы согласиться на это изматывающее, ноющее, как заноза, напряжение? Нет, было что-то еще. Был кто-то еще.

– Лень, тогда на охоте… кто еще был, кроме нас с тобой? – тихо спрашиваю я. – Мишка, Сыч, а третий?..

Ленчик закатывается веселым смехом.

– Склероз одолел? Стареешь, ох, стареешь… Да Илюха это твой был, Илюха! Ты что, правда забыла?!

Табуретка подо мной плывет, и воздух становится темным, кислым и начисто лишенным кислорода. Я не хотела этого помнить, да? Я даже не хотела помнить, сколько лет уже не ходила с Ильей наверх. Сколько лет даже толком не разговаривала с ним.

* * *

Избушка Ильи стоит на самом краю Кучындаша – там, где урочище сужается, снова превращаясь в долину, прорезанную разбитой дорогой на Озера. Илья здесь только летом, на зиму он возвращается в город, но его домик намного теплее и крепче, чем развалины, в которых живет (иногда ночует) Ленчик. Коновязь и очаг под навесом, но никакого огорода – только слегка пощипанная конем трава. И никакой крапивы. И – полосатый гамак, натянутый под козырьком крыльца рядом с несколькими разобранными седлами – промазывал, наверное, и отложил обсохнуть. Илья покачивается в гамаке, прикрыв глаза, проводки наушников спускаются по груди. Может быть, слушает музыку, но, скорее всего, книжку.

Я рассматриваю его исподтишка. За это время он постарел. Все тот же красноватый загар и светлые до белесости волосы, но – глубокие складки на лице, но – новый, серебристый оттенок щетины… Да сколько же времени прошло?!

(– Телефончик-то я записал, – говорит Сыч. – Только… Да ладно, и правда, погнали завтра с утра.

Я бы запрыгала от радости, но в голову тут же забредает трусливая мыслишка: несколько дней наверху в компании Мишки и Сыча – это же свихнуться можно. Вот бы с нами был кто-то, с кем можно разговаривать, не выбирая слов и не ожидая подвоха. Кто-то, с кем я привыкла чувствовать себя в горах свободно, весело и безопасно. Кто-то, кто покажет то красивое, что я сама не заметила. Кому я привыкла доверять с самого первого своего похода, с тех пор как я была ошалевшей от гор туристкой, а он – инструктором, учителем, гуру…

– Ты же пойдешь? – спрашиваю я Илью. Я знаю, что ни единому слову о саспыге он не верит – не так у него мозги устроены. У Ильи на лбу написано: какой только дурью не маются.

– Ты же знаешь, я не охотник, – уклончиво отвечает Илья, и Мишка насмешливо фыркает в темноте, тихо, но отчетливо. Тени у рта Ильи становятся чуть глубже, и мне хочется зашипеть на Мишку. Расфыркался тут как дурак.