Я вожусь с вещами, повернувшись к дому спиной. Вроде бы недолго, но, когда я выпрямляюсь и оборачиваюсь, все уже изменилось. Туристы разбрелись, кто на речку, кто по комнатам, переваривать впечатления. Костя тоже исчез; интересно, действительно ли он пытается найти Имочку или только изображает поиск, лишь бы не признавать, что Генка увел его?

А Аркадьевна сидит под опустевшим навесом с кофе и сигаретой. Я тоскливо думаю: может, подождать, пока она выкурит и выпьет половину? Может, станет добрее (нет, не станет). Прижав к груди пакет с банными шмотками и выпятив челюсть, я марширую к навесу.

Аркадьевна замечает меня на полпути, отводит руку с сигаретой в сторону. «Ну, что еще?» – написано у нее на лице. Загруженная выходками Генки, она, видимо, забыла, что мне тоже есть за что откусывать голову. Но это ненадолго, сейчас вспомнит…

– Вера, я все объясню! – еще издали заговариваю я. – Только дай в баню схожу и съем что-нибудь, ладно? Я помыться уже сколько дней мечтаю…

Я застываю в ожидании взрыва – выгрести из первой волны криков и спрятаться в бане. Вымытой выслушивать все, что Аркадьевна обо мне думает, будет проще. Меньше будет липнуть, ха-ха.

– Ну так иди уже быстрее, баня три часа как натоплена, а простаивает! – кричит Аркадьевна. – Давай бегом!

Я едва не теряю равновесие: как будто подняла гирю, а она оказалась из папье-маше.

* * *

Пару минут спустя я уже торопливо ломаю пихтовые веточки на берегу речки. Прикасаться к их мягким иголкам – уже удовольствие. Руки липкие от смолы, но это ничего, еще немного – и я наконец отмоюсь. Раз уж баня простаивает, а Аркадьевна пока не собирается меня сожрать – отмоюсь по-настоящему, с парной и веником.

Я успела отвыкнуть от своего тела – так давно не смотрелась в зеркало и не раздевалась (возня в спальнике с влажными салфетками не в счет). На потемневшем от солнца лице глаза кажутся диковатыми. Руки до плеч в синяках и царапинах. Резче проступила граница загара – ровно по контуру футболки, темнее стали тени между ребрами, и кожа на опавшем животе не то чтобы сморщилась, но как-то недостаточно натянута. Ноги в зеркало не помещаются, но это и к лучшему – я и так вижу, что правая икра у меня синяя. Еще и задница, наверное, стерта. Я провожу рукой по низу попы, там, где тазовые косточки подступают к самой коже, и нащупываю загрубевшие, шершавые пятна. Еще бы: лучше даже не считать, сколько часов я проездила верхом за последние дни. Но, побитое и потертое, это мое, обычное, обжитое за почти сорок лет тело. Просто с непривычки оно кажется странным. Чужим настолько, что я не сразу понимаю, как им двигать, а когда понимаю – торопливо отворачиваюсь от зеркала, словно боюсь увидеть лишнее.

Первое прикосновение горячей воды поднимает дыбом каждый волосок, заставляет содрогнуться и замычать от наслаждения. Первый ковшик, вылитый на голову, рассылает по всему телу стаи мурашек; от намоченных волос отчетливо тянет копченым мясом, но теперь это не беда, это я теперь исправлю…

Сидя в парной, машинально похлопывая себя веником по коленям и сглатывая голодную слюну с металлическим привкусом, я думаю о саспыге и о тех, кто ел ее. Верчу все, что знаю, пытаясь сложить в целое, но какого-то кусочка не хватает, как будто я помню не все и только новая охота может вернуть воспоминания о старой. Я уже не очень хочу помогать Саньке добывать саспыгу: меня тревожит то, что случилось с Сычом, и с Мишкой, и особенно с Ильей. Но они-то всем довольны! И, наверное, считают, что им не о чем печалиться. От печалей они освобождены… Вот что я должна принести из тех мест, куда людям ходить не положено: новое освобождение для тех, кто не застал прошлое.

Но я не хочу.

Но я вспоминаю, как веревочный жгут обматывается вокруг самого себя, и понимаю: это не мне решать.

Ненавижу истории, которые нельзя рассказывать…

Струйки пота стекают по лбу, по груди, по спине; пот облегает меня, как блестящий скользкий кокон. Я опускаю отяжелевшую голову к коленям; в набухающей красным темноте белый снег валит на зеленую траву, плывет белое Асино лицо в ядовито-зеленой кайме химзащиты. Покачиваясь, я торопливо выбираюсь из парной; сидя в предбаннике и дожидаясь, когда голова перестанет кружиться, все думаю: но зачем им это, зачем?

* * *

…Тело пахнет пихтовой смолой и малиной, волосы – шампунем: запах с непривычки резкий, отвлекающий. Кожа горит, а мышцы, впервые за много дней расслабленные и прогретые, приятно ноют. Я торопливо доедаю бутерброд с вареньем из ревеня (Наташа две недели назад собирала) и сметаной – тем, что здесь называют сметаной, невероятно жирной, почти твердой массой с едва уловимой кислинкой. Так хорошо… если забыть, зачем я притащилась в «Кайчи». Пора сдаваться: слышно, как Аркадьевна в доме шумит краном и брякает тарелками. Тому, кто отвлечет ее от мытья посуды, она обрадуется, и тогда, может, все пройдет легче. Мелкие хитрости мелких людей.

Я не успеваю войти в дом – Аркадьевна выходит сама; в руках у нее две белоснежных фарфоровых чашки, наполненных черным. Две! В комнате Аркадьевны стоит кофемашина; об этом все знают, но никто этот агрегат даже в глаза не видел и никогда на этот кофе не покушался. Все идет совсем не так, как я предполагала, вообще все, но почему-то больше всего меня поражает, что у Аркадьевны есть вторая кофейная чашка.

Аркадьевна сует ее мне в руки, садится рядом, вытаскивает сигареты. Поймав мой тоскливый взгляд, протягивает пачку. Я прикуриваю, украдкой рассматривая ее лицо.

Когда мы познакомились, Вера – тогда еще просто Вера – была шумной и невыносимо энергичной женщиной под сорок, готовой на любые подвиги и безумства ради выживания ее мечты – собственной конной турбазы. Тогда она казалась мне почти старой. Она по-прежнему шумна, энергична и кажется почти старой. Но что-то изменилось, и дело не только в опыте, усталости и заметном налете выгорания. Внутри Веры словно поселился кто-то еще, невидимый, никак не проявляющий себя, но создающий вокруг неуловимое марево. Что-то вроде гудения трансформатора. Мне вдруг хочется спросить Веру, почему она больше не поднимается наверх. Только ли потому, что не может и на минуту оставить «Кайчи»?

Аркадьевна взмахивает дымящейся сигаретой:

– Ну, что ты там объяснять собиралась?

Я обхватываю обеими ладонями снежно-белый, идеально чистый горячий фарфор. Ожоги начинают ныть и зудеть, и чашка кажется шершавой и тяжелой, как камень из костра. От неожиданности я дергаюсь; немного кофе выплескивается на руки. Я машинально слизываю каплю с пальца

(черный и горячий как кровь

густой и сладкий как кровь

я слизывала кровь с рук)

и вываливаю Аркадьевне все. Вообще все.

…Она слушает молча, без обычной своей застывшей улыбки, поблескивая очками, за которыми не разобрать глаз. Полчаса и три сигареты спустя я замолкаю. Сморкаюсь в невесть откуда взявшуюся салфетку.

– Ну и чего ты ревешь? – спрашивает Аркадьевна, и я в изумлении поднимаю на нее глаза. – Чего теперь реветь-то? – спрашивает Аркадьевна, постепенно переходя на привычный крик. – Давай езжай наверх и исправляй теперь, бляха-муха!

– Как? – от потрясения у меня пропадает голос, и выходит только сиплый писк. Я шмыгаю носом. – Ка-а-ак? – гнусаво мычу я.

Аркадьевна поджимает губы.

– Поднимешься – там разберешься, – говорит она, и я снова не могу разглядеть за очками ее глаз. – Ты поела, помылась? Вот и езжай, не тяни. Продукты я тебе там приготовила, взять не забудь.

Взгляд у меня сейчас, наверное, дикий: как приготовила, почему? – я не решаюсь спросить. Аркадьевна молча курит, затягиваясь так сильно, что губы собираются в морщинистую трубочку.

…И правда – продукты, дня на три, если на двоих и добавить Ленчиково мясо. И сверху – поллитровая бутылка из-под воды, набитая молотым кофе, и пачка сигарет. Шатко улыбаясь, я спихиваю в арчимаки все, кроме сигарет, их – сразу в карман. Как пристроить в картинку этот кусочек? Пойму, когда поднимусь?

…Я уже собираюсь сесть на коня, когда Аркадьевна выходит из дома и машет мне рукой.

– Погоди, вот возьми чомбур хороший, – говорит она, – а то у тебя потрепанный совсем.

Это неправда, чомбур у меня совершенно нормальный, но я ошеломленно беру тот, что протягивает мне Аркадьевна. И правда хороший: идеальной длины отрезок новой веревки, веселенькой расцветки, не тонкой, не толстой – самое то.

– Что-то еще хотела… – говорит Аркадьевна и хлопает по лбу. – А! Тебе тут просили передать.

Я не успеваю заметить, откуда она вытаскивает куклу. Резинового пупса в потрепанном платьице с оборками, с розовато-рыжими нейлоновыми кудрями и персиковым румянцем, заляпанным отпечатками грязных детских пальцев. «Ты же знаешь, что это не может быть та самая кукла», – отчетливо говорит в моей голове Ася, и свет начинает меркнуть, а звуки глохнут.

– Эй, ты чего! – кричит Аркадьевна откуда-то издали. – Еще вырубаться наладилась! А ну завязывай, ты еще у меня в обмороках не лежала!

Я с усилием выплываю из наполненного сумерками колодца. Ощущаю жесткий конский волос под пальцами, понимаю, что цепляюсь за гриву Караша. Чувствую запах конского пота и шампуня. Слышу веселые голоса – туристы собираются к столу.

– Кто просил передать? – спрашиваю я все еще онемелыми губами. – Кто?!