В «Кайчи» неладно. Я не могу пока понять, что именно, но, когда работаешь в одном месте два десятка лет, начинаешь чуять неприятности, улавливать их признаки в самых простых вещах. Вот, например, туристы собрались под навесом, и не то чтобы грустные – нормальные, но самую чуточку тихие. А наших никого не видно, ни Аркадьевны, ни Генчика с Костей – вроде по расписанию их группа… Кстати, не должны ли они сегодня выйти на маршрут? Не уверена – запуталась в днях.
Люди под навесом такие чистенькие, не тронутые солнцем, дождями и дымом, все еще слегка не в своей тарелке. Их слишком много, и они кажутся ненастоящими – просто иллюзией, каким-то фокусом, и я спрашиваю себя: да что мы вообще здесь делаем, зачем они здесь? И тут же приходит ответ: мы уводим людей в иной мир, а потом возвращаем, и, если все получилось как надо, возвращаем немного другими.
Но, может быть, некоторые – редко, к счастью, очень редко – меняются настолько, что уже не могут вернуться.
Я привязываю Караша у калитки (сарлычий череп смотрит на меня с негодованием) и принимаюсь отвязывать коврик. Рядом тут же возникает девочка лет восьми – мордочка в саже, русый хвост рассыпается, ноги-палочки в розовых лосинах (на коленях – зеленые пятна) тонут в сапогах не по размеру. Она украдкой гладит Караша по равнодушной морде. Поднимает на меня завистливые глаза.
– А на этой лошадке детям можно? – спрашивает она, и я теряюсь. Караш надежен, как табуретка, но можно ли детям ездить на мертвых конях? Идея какая-то… ну, неприятная.
– Ты покататься хочешь? – спрашиваю я. – Извини, он сегодня много прошел, устал.
– Понятно, – разочарованно тянет девочка. – Я его еще поглажу, можно?
Я киваю, снимая арчимаки. Задумываюсь, стоит ли расседлывать. Из дома выходит Наташа с двумя банками сметаны в руках – хорошо, можно будет расспросить ее, что и как. Вид у Наташи озабоченный, и улыбка, с которой она выставляет сметану перед туристами, выглядит натужной.
Несколько жутких секунд я думаю: может, все уже знают про Асю? Но это невозможно…
Меня отвлекает топот копыт. К забору галопом подлетает Костя, спрыгивает с коня и решительно, вразвалку топает к калитке. Лицо у него черное, глаза затуманены, словно он слишком долго и пристально смотрел вдаль, так долго и пристально, что устал и больше не может.
Я вдруг вспоминаю, как мы познакомились – в походе, на стоянке, к которой он подъехал поздним вечером. Первым, что я услышала от Кости, было описание заката, который он только что увидел с перевала. Вторым – что его прислала Аркадьевна резать захромавшего коня, чтоб не мучился, ведь у него точно мокрец и он совсем зачунял, никакие антибиотики уже не помогут. Довольно тяжелый и слишком уж довольный собой человек, тогда он вызвал во мне почти нежность – за закат и за облегчение на лице, когда оказалось, что резать никого не надо.
Сейчас Костя недоволен не только собой, но и всем миром. Он едва не задевает меня плечом – и только тогда замечает.
– О, привет, – бросает он на ходу, как будто мы виделись вчера. Как будто все нормально и я не исчезла перед самым спуском вместе с туристкой. Костя шагает к костру, без малейшей паузы, не обращая ни на кого внимания, наливает себе борща и принимается хлебать так решительно, словно еда – его враг, с которым надо хладнокровно разделаться.
Да что же такое творится… Я оставляю арчимаки у забора, на секунду забегаю под навес – поставить на зарядку телефон – и иду к лавочке у крыльца. В толпе быть не хочется, в доме – тем более, но мимо скоро пробежит Наташа: у нее слишком много дел внутри, чтобы засиживаться у костра днем. Тут я ее и поймаю. Если Аркадьевна не поймает меня раньше.
* * *
– Ой, ты откуда здесь? – спрашивает Наташа. В руках у нее корзина с выстиранными простынями. – Я думала, ты в походе…
Я неопределенно шевелю рукой: ну, примерно так. Спрашиваю:
– Чего это Костя такой? – и Наташа закатывает глаза:
– Ой, да у нас тут вообще дурдом… – Она ставит корзину и бочком садится рядом. – Генчик запил три дня назад. Он как спустился, все с Мишкой переписывался – помнишь Мишку? Он в отпуск приезжал из… ну, командировки. В общем, Генка все в вотсапе сидел, даже с группой попрощаться не вышел. Мы боялись, что он в деревню рванет, там забухает, а он ничего, держался. А как Мишка уехал – вот позавчера, – так и понеслось по трубам… – Наташа вздыхает. – А ты, кстати, где была?
Позавчера? Ревела на краю трещины, расколовшей этот мир.
– Вот только сегодня спустилась, – говорю я, отводя глаза.
– Понятно… – В глазах у Наташи легкое недоумение, но ее голова забита базовским дурдомом. – Так вот, Генка… Главное, ладно бы тихо у себя сидел или за речку свалил, так он же на люди лез. Вчера группа его заехала, мы думали, он угомонится, Вер Аркадьевна вообще пригрозила, что зарплату наполовину срежет, – не помогло. На тренировке разорался. Имбирь от забора отходить не хотел – ну, как всегда, ты знаешь, он же старенький, ему лень… Так Генка сначала бить его сунулся – ну, Костя не дал, – а потом давай вопить, что эту пропастину на мясо сдаст. Орал, что сам сейчас прирежет, представляешь? Прямо при туристах. При детях…
Я морщусь. Запой, видно, грандиозный: выплескивать свое кипящее говно при туристах, да только заехавших, да с детишками… Так не делают, сколько бы ни выпили. Это рефлексы.
Я вдруг вспоминаю, что Ленчик обещал уговорить Генку на охоту. Как он собирался это сделать? Генка, наверное, уже даже шевелиться не может. Неужели не знал? Ленчик – и не знал?
– И где он теперь? – спрашиваю я.
– А кто его разберет. С тренировки его Вер Аркадьевна, конечно, турнула, Костя один справился, да еще Илья подошел. Генчик еще тут побродил, а как стемнело – опять разорался, типа, Вер Аркадьевна не понимает ничего, сказал, что увольняется и вообще прямо сейчас контракт подпишет, заседлался и махнул куда-то. Туристов сегодня наверх отправить собирались, а у них конюха нет. Пришлось говорить, что слишком жарко для подъема, сейчас жара спадет, поедут в радиалку, покатаются…
– А, вот оно что, – бормочу я. – То-то они такие пришибленные.
– Ну так собрались почти, и такой облом… И главное, никто не знает, где Генка столько водки взял. Думали – может, Леня подогнал, но он клянется, что нет, что его вообще здесь не было.
– И не было, – киваю я, – я случайно знаю…
Зря я оставила Ленчика в покое и не стала расстраивать нетактичными расспросами. Позаботилась о его душевном равновесии. А он все это время оставался мелкой и скользкой сущностью на посылках…
– …и теперь нигде не могут найти, – говорит тем временем Наташа, и я выныриваю из своих мыслей: история еще не закончилась. – Ты же знаешь, какой Имочка, он от базы-то почти не отходит. На нем девчонку самую мелкую хотели отправить. Вот, полдня уже ищут, Костя поесть вернулся, сейчас опять поедет. – Наташа вздыхает. – Только… ну, сама понимаешь.
– Блин, и надо ему было именно Имбиря, – бормочу я. Горло сжимают колючие обручи, и, чтобы совсем не расклеиться, я закуриваю последнюю сигарету. Морда рыжая, хитрая, ленивая… В юности он любил прыгать, вспоминаю я. Первые пару сезонов не пропускал ни одного бревна – все перешагивали, а он перепрыгивал, и поэтому такого ласкового коня приходилось давать только туристам, уже умеющим ездить верхом.
– Может, еще найдется, – вздыхает Наташа. – Может, застрял где-нибудь или в кустах дрыхнет так, что не видно ниоткуда.
– Может, найдется, – соглашаюсь я просто для того, чтобы не было так грустно, но в памяти вертится какой-то неприятный червячок. Я хватаю его за хвост. – Помнишь, Мишка у нас один сезон работал? А потом Аркадьевна его вышибла, даже посадить хотела, но плюнула…
– Было такое, – соглашается Наташа. Потом ее глаза округляются, и я киваю. Запой, ссора с Аркадьевной, демонстративный отказ от зарплаты за последние дни; деньги и водка кончаются, но это не повод останавливаться… Мерин, которого увел и продал на мясо Мишка, тоже был очень славный. Я пытаюсь вспомнить, до или после охоты на саспыгу это случилось. Думаю, после: когда Мишка впервые заговорил о саспыге, он еще был мне симпатичен.
С другой стороны, мы здесь здорово умеем забывать подробности. Особенно когда холодный воздух, который спускается с гор в сумерках, несет запахи цветов и крови, мяса и трав, металла и тления. Когда воздух густеет от сладкого дыхания саспыги.
Наташа еще что-то рассказывает, уже неважное, что-то о своих мелких скучных делах – на них стоит весь «Кайчи», но думать об этом неинтересно. Я уже не слушаю. Очень хочется есть. Еще больше хочется помыться. Да где же Аркадьевна…
* * *
Наташа наговорилась и ушла, а Аркадьевны все нет. Искать ее самой не хватает духу. В ожидании я под громкое урчание желудка копаюсь в арчимаках, скидываю шмотки для бани в пакет: чистую одежду и белье, причиндалы для мытья. Я оптимист – всегда беру в поход полотенце и шампунь, вдруг погода позволит. Еще добраться бы до своего рюкзака, оставленного на складе: там заначка кофе и, главное, две пачки сигарет. Но чтобы попасть на склад, нужна Аркадьевна с ключом. Потерплю.