Я не осмеливался допустить, что врач таким образом пытался спасти самого себя, и предполагал, что, наверно, состояние Чжулинь было весьма плачевным. По опыту я знал, что у пациенток часто возникала зависимость к врачам-мужчинам. Зависимость перерастала в привязанность, а привязанность – во влечение. Чжулинь всегда считала нашего доктора человеком достойным, стремилась проводить с ним время, надеялась, что он во время обхода навестит ее и устроит ей тщательный осмотр. Внутри меня все кричало, но поделать ничего с этой картиной я не мог.

Хуаюэ и Чжулинь вжались друг в друга, словно бы их потроха переплелись воедино. По телу врача, напоминавшем оболочку жука, сочилась густая светло-зеленая жидкость. Мне показалось, что все это сон. И все мы – и больные, и врач – оказались в нем.

Если бы я сам это все воочию не видел, то пласт тайны так бы и остался мне неизвестным. В безмолвной пустоте здания стационара все накалилось, будто в преддверии взрыва.

Я все опасался, что Хуаюэ застукает меня за подглядыванием. Но врач так погрузился в свое занятие, что вообще не обращал внимание на окружающий мир. Может быть, Хуаюэ и сам забыл, кем он являлся. На лице нашего целителя проступила маска страдания. Он напоминал в тот момент больного. Хуаюэ весь напрягся, как тетива, которая вот-вот лопнет. Я учуял наступление для больницы критического момента. Во вроде бы неуязвимой, но столь же смертной, как у мирян, плоти врача блистало зарево преисподней.

Мои мысли устремились к ранее возникавшему вопросу: а что, если врачи уже умерли? И выставляли они наружу лишь еще живое лицо? Только мертвецы могут лечить людей на пороге смерти. Яд излечивается с помощью яда. И к тому же врачи, похоже, черпали недостающие им иммунные силы из тел пациентов. Смерть – вот лучшая пилюля от смерти.

Каждые трое суток Чжулинь в ночи на автомате устремлялась во врачебный кабинет, дозволяя доктору Хуаюэ собственным телом врачевать ее. По возвращении в палату щечки и тело девушки покрывались багряным румянцем, как у свежесваренной креветки. Походила она на несправедливо обвиненную и подвергнутую пыткам героиню какого-то романа. Экстаз Чжулинь удерживался долго. Я не смел допрашивать ее, чем они занимаются с Хуаюэ. Оставалось блуждать в тупике недоумения и ревности. В таких условиях вероятность самоспасения становилась тем более ничтожной.

Пришлось мне стиснуть зубы, расправить плечи и снова устроить Чжулинь сеанс лечения. Воображение мое рисовало, будто я преобразился во врача. Лечение продолжалось, пока я совсем не выбился из сил. И тут у меня в брюхе отозвалась такая боль, что я потерял сознание прямо поверх девушки.