Рейни

Рейни

Рейни проводил Люинь взглядом и вернулся в Зал Совета вместе с Чаньей и Сорином. Дебаты еще не закончились. Рейни отсутствуовал примерно час, но дело не особо продвинулось.

На правах архивиста-ассистента он провел двоих молодых людей к местам для наблюдателей. Автоматические видеокамеры, словно необычные глубоководные рыбы, дышали и снимали всё и всех под волнами речей – так, что их никто не замечал. Чанья и Сорин сели позади Рейни. Они с любопытством смотрели по сторонам, а он приглядывал за ними. Чанья выглядела сурово и раздраженно. Похоже, она всё еще злилась на то, что всё так обернулось, но старательно сдерживалась. Сорин же выглядел намного спокойнее, но тоже явно волновался. Его взгляд метался от Чаньи к подиуму и тому, что там происходило.

В Зале Совета горели все лампы. Особо ярко был освещен подиум, его края и место у микрофона сияли и привлекали к себе всеобщее внимание. Прожектора, установленные над бронзовыми статуями, окутывали каждую из них радужным столбом света. Лазерные голографические проекторы, установленные по всему залу, снимали трехмерное видео так, что в итоге все и всё выглядели в точности как в жизни. Небольшой подиум, на который выходили ораторы, был озарен четырьмя прожекторами. Всё выглядело так, словно они окружены мерцающими звездами. Солнце светило в зал через куполообразный потолок, но искусственное освещение полностью преобладало.

Все ораторы говорили страстно – невозможно было не разволноваться под взглядами сотен глаз и при таком ярком освещении. В данный момент выступал старик из фракции Землекопов, один из основателей республики. Он приводил примеры из истории, рассказывал всем в ярких подробностях, как город, построенный в пустыне, спас народ Марса. Он говорил о том, что та беззаботная жизнь, которая сейчас царит в Марс-Сити, – просто-таки рай в сравнении с колоссальными сложностями прошлого. По его мнению, покой и отдохновение, обеспечиваемые городом, являлись духом Марса, идеальной средой, в которой можно было посвящать себя поискам истины, садом Платона у подножия Олимпа. Отказ от этого означал бы обреченность душ на поиски среды обитания, которая людям не принадлежала и не годилась для них. Это было проявлением высокомерия и дерзости, за которое людям грозило наказание судьбы. Многие из старейшин и консерваторов в зале несколько раз прерывали речь этого оратора бурными аплодисментами. А когда он сказал про сад Платона, у многих на глазах выступили слезы, и настроение в зале стало возвышенным.

Аудитория реагировала на речи ораторов по-разному. Некоторые полностью поддерживали выступающего, другие совсем никак не реагировали, третьи шептались, не обращая на человека на подиуме никакого внимания. Некоторые ходили по кольцеобразной галерее над залом и ждали выступления следующего оратора. Большинство законодателей приняли решение заранее, и теперь шла борьба за немногочисленные голоса. Рейни знал, что, хотя дебаты, посвященные защите проектов, формально считались процессом, во время которого законодатели решают, кому отдать свои голоса, на самом деле окончательное решение определялось невидимыми маневрами, происходившими за кулисами, да и вообще – вовсе не в этом зале. Всякий раз, приходя в Зал Совета на официальное заседание, Рейни испытывал такое чувство, что он присутствует на спектакле, является свидетелем некоего пророчества богов, представляемого на сцене.