Люинь дважды перечитала письмо, подошла к окну и села на подоконник. Подтянув колени повыше, она обхватила их руками и стала смотреть на закат. Началась пыльная буря, на горизонте золото смешалось с чернотой. Солнце было почти невидимо за заполненным песком воздухом. Мрачное зрелище.
Люинь чувствовала себя изможденной, усталой от человеческой суеты. Она не понимала, есть ли у этой суеты конец и где он. Неужели одной группе людей суждено всегда останавливаться там, откуда другой группе суждено начинать? Ей никуда не хотелось идти. Она только надеялась, что сумеет ясно увидеть, как и почему всё происходит. А пока ее словно бы подхватили и швыряли из стороны в сторону ветры судьбы, и теперь ей хотелось, чтобы эти ветры оставили ее в покое, чтобы она сохранила неподвижность и наблюдала. Она была готова стать скиталицей, но теперь она и этого не хотела. Одного она желала – неподвижно сидеть до конца света.
Она вспомнила один особенный разговор с Рейни в больнице. Теперь эти слова обрели для нее особое значение.
«А что же такое для вас счастье?»
«Трезвомыслие, – ответил тогда Рейни, немного помолчал и добавил: – И свобода быть трезвомыслящим».
Глядя на горизонт, Люинь застосковала по Анке. Всякий раз, когда ей было одиноко, когда она чувствовала себя беспомощной, ей его не хватало. Бесконечно клубящийся песок и затуманенный лик садящегося солнца окутали Люинь, словно сценический занавес. Она была одинокой актрисой, сидевшей в огромном театре без зрителей. Ей хотелось отчетливо увидеть темноту, сжать сильную руку соседа, вместе с ней закутанного в волнующийся занавес. Она так тосковала по Анке.
Они видела его несколько дней назад. Он не пришел на митинг, и на Капитолийской площади тоже не появился. Люинь понятия не имела о том, чем он сейчас занят. Она спрыгнула с подоконника, чтобы позвонить другу, и позвонила, но ответа не было.