— И кафтан мой парадный достань! Синий, с золотым шитьём! Погуляем, Прошка! Эге-гей!
Хохот винного магната разнёсся по погребам, заставляя вздрагивать работников.
* * *
Набережная в этот час была почти пуста.
Игнат Савельевич Мокрицын шёл по каменной мостовой и прислушивался к себе. Странное ощущение — четвёртый день без привычной одышки. Грудь не давило, в висках не стучало. Ноги всё ещё тяжёлые, живот никуда не делся, но что-то внутри сдвинулось, расправилось.
Жена семенила рядом, вцепившись в его локоть.
— Ты сегодня быстро идёшь, — заметила она. — Обычно мы три раза уже остановились бы.
Мокрицын хмыкнул. Марфа Петровна была права. Раньше он останавливался через каждые двадцать шагов, хватал воздух и делал вид, что разглядывает что-то интересное вдали. Жена терпеливо ждала, и оба притворялись, что всё нормально.
— Странно, — сказал он. — Четыре дня всего, а уже легче.
— Молодец Александр.
— Это точно.
Река внизу несла серые льдины, чайки орали над водой. Мокрицын вдохнул полной грудью, и воздух вошёл легко, без хрипа. Мелочь, а непривычно.
Кафтан сидел так же туго, пояс застёгивался на ту же дырку. Ничего ещё не изменилось снаружи, но внутри — внутри словно кто-то приоткрыл форточку на заржавевших петлях.
— А вчера ты не храпел, — добавила жена тише. — Я проснулась ночью и испугалась даже. Думала — случилось что.
Мокрицын покосился на неё. В глазах Марфы Петровны мелькнуло что-то, чего он давно не видел. Надежда, может быть.
Они дошли до поворота, где набережная расширялась в небольшую площадь. Мокрицын уже собирался предложить жене присесть на скамью, когда заметил человека, идущего им навстречу.
Молодой парень в чёрном кафтане. Прямая спина, уверенный шаг.
Гонец остановился в трёх шагах и коротко поклонился.
— Игнат Савельевич Мокрицын?
— Он самый.
Парень достал из сумки свёрток в чёрной ткани и протянул обеими руками.
Мокрицын принял. Развернул.
Тяжёлая, гладкая дощечка морёного дуба легла в ладонь. Выжженный дракон скалился с поверхности, а ниже — три слова.
«Веверин. Вы приглашены».
— Смотри, Марфуша, — он повернул дощечку к жене. — Александр зовёт. Открывается, значит.
Жена взяла дощечку, повертела в руках. Провела пальцем по дракону.
— Красиво сделано.
— Передай хозяину — буду обязательно, — сказал Мокрицын гонцу. — С супругой.
Парень кивнул и зашагал прочь.
Марфа Петровна всё ещё разглядывала приглашение.
— А там ведь еда будет. Ты же на диете…
— Такое раз в жизни бывает, Марфушка. — Мокрицын забрал дощечку и спрятал за пазуху. — Да и ты сама знаешь, что пища у него не тяжелая.
Они пошли дальше. Дощечка грела грудь сквозь ткань.
Несколько дней назад этот мальчишка сидел напротив него и говорил правду о его теле. Жёсткую, страшную правду, от которой хотелось провалиться сквозь землю. А потом протянул руку вместо пинка.
Рано ещё судить о результатах. Четыре дня — ничто. Но сегодня утром Мокрицын поднялся по лестнице в управу и не остановился на середине. Впервые за годы.
— Дойдём до моста? — спросил он вдруг.
Жена посмотрела на него с удивлением.
— Это же далеко.
— Попробуем. Если устану — повернём.
Марфа Петровна помолчала, потом кивнула и взяла его под руку крепче.
Они пошли дальше по набережной, и Мокрицын считал шаги. Не от усталости — из любопытства. Хотел узнать, сколько пройдёт, прежде чем тело потребует остановки.
* * *
Особняк Шувалова стоял на холме, откуда открывался вид на весь город.
Пётр Андреевич принимал гостей в малой гостиной — так он называл комнату, где поместилось бы человек сорок. Камин трещал, слуги разносили подогретое вино, за окнами сыпал мелкий снег.
— Дороги в этом году отвратительные, — говорил Шувалов, подливая гостю в кубок. — Две недели от столицы, это же уму непостижимо. В мои годы за десять дней добирались.
Глеб Дмитриевич слушал вполуха. Он сидел в кресле у огня, вытянув ноги в дорожных сапогах, и разминал затёкшую шею. Шестьдесят с лишним лет, половина из них — в седле. Бывший воевода, тело помнило каждый поход и каждую рану. Дорога от столицы добавила ещё одну зарубку — поясницу ломило немилосердно.
— Зато доехали, — сказал он. — А могли и не доехать. На третий день волки за обозом увязались.
— Волки? — Шувалов округлил глаза.
— Отогнали. Катерина одного подстрелила из седла.
Шувалов покосился на молодую женщину, стоявшую у окна. Екатерина смотрела на заснеженный город, сложив руки на груди. Дорожный костюм, сапоги для верховой езды, на поясе — кинжал в простых ножнах. Ни кружев, ни рюшей.
— Подстрелила? — переспросил хозяин осторожно.
— В глаз, — Глеб Дмитриевич хмыкнул. — С сорока шагов. Брат мой её учил, пока жив был. Я продолжил.
При упоминании отца Катерина чуть дрогнула, но не обернулась. Она разглядывала крыши домов внизу, шпили церквей, дым из труб. Провинция. Глушь. Дядя привёз её сюда вместе с матерью — якобы сменить климат, подлечиться. Столичные врачи только руками разводили: общая слабость, причина неизвестна, попробуйте свежий воздух. Мать угасала, и никто не мог сказать почему.
— Как Евдокия? — спросил Шувалов, понизив голос. — Дорогу выдержала?
Глеб Дмитриевич помрачнел.
— Выдержала, но еле-еле. Отдыхает наверху. Слаба очень.
— Лекаря своего пошлю.
— Посылай, — дядя махнул рукой без особой надежды. — Хуже не будет.
Катерина стиснула зубы. Лекари. Она потеряла им счёт. Столичные светила, деревенские знахарки, заезжие алхимики — никто не мог понять, что пожирает мать изнутри. Евдокия слабела, бледнела, таяла как свеча, и Катерина ничего не могла сделать.
Дверь открылась. Вошёл дворецкий с подносом.
— Пётр Андреевич, к вам гонец. Просил передать лично.
На подносе лежал свёрток в чёрной ткани. Шувалов взял его, развернул. В руках оказалась дощечка тёмного дерева с выжженным рисунком.
Хозяин прищурился, разглядывая.
— О! — он просиял. — Александр! Глеб, это событие.
Глеб Дмитриевич приподнял бровь.
— Александр?
— Тот самый повар, о котором весь город гудит, — Шувалов повертел дощечку в руках. — Вы же слышали? Накануне ночью он разбил людей Кожемяки. С ополчением и княжеской конницей.
— Повар? — В голосе дяди прозвучало сомнение. — Разбил бандитов?
— Повар-воин, так его называют. Слухи ходят, что из опального боярского рода. Князь Соколов ему покровительствует.
— Соколов? — Глеб Дмитриевич выпрямился в кресле. — Святозар?
— Он самый. Его сын, княжич Ярослав, лично вёл конницу. Они вместе с этим Александром заставили старого Кожемяку признаться при свидетелях. Всю семью арестовали.
Катерина отвернулась от окна. Впервые за весь разговор.
— Покажите, — сказала она.
Шувалов протянул ей дощечку. Она взяла, провела пальцем по выжженному дракону.
«Веверин. Вы приглашены».
— Дракон, — произнесла она негромко. — И говорят, он позавчера бандитов разбил? А до этого — Белозёрову отказал при всём городе?
— Откуда знаешь про Белозёрова? — удивился Глеб Дмитриевич.
— Служанка рассказала. — Катерина не отрывала глаз от дощечки. — Весь город судачит. Повар, который готовит так, что люди плачут. Отказывает богачам и привечает нищих. Водит дружбу с князьями и бьёт бандитов.
Она подняла взгляд на Шувалова.
— Возьмите нас с собой. Хочу посмотреть.
— Катерина, — Глеб Дмитриевич нахмурился, — мы только с дороги. И мать…
— С матерью сиделка посидит. — Она вернула дощечку. — Я ничем не помогу, сидя у постели.
В её голосе прозвучала горечь. Дядя хотел возразить, но встретил взгляд племянницы и промолчал. Он знал этот взгляд.
— Что ж, — Шувалов потёр руки, — значит, едем. Честно говоря, сам хотел попробовать его кухню. Говорят, ничего подобного в городе нет.
Катерина снова отвернулась к окну.
Внизу, за крышами домов, лежала Слободка — тёмное пятно на краю города. Где-то там открывал трактир интересные человек.
* * *
Вечер опустился на Вольный Град.
В особняке Зотовой горничные метались между гардеробными, вытаскивая платья и шали. Сама Аглая Павловна стояла перед зеркалом, примеряя жемчужное ожерелье, и хмурилась — слишком вычурно для Слободки, решила она, и потянулась к простому серебряному.
На складах Елизарова грузили бочонок в карету. Данила Петрович орал на слуг, требуя соломы побольше, чтобы вино не растрясло по дороге. Парадный кафтан уже висел в прихожей, вычищенный и отглаженный.
Мокрицын сидел в кабинете, предвкушая ужин.
В особняке Вяземского княжна Катерина разложила на кровати два платья и никак не могла выбрать. Тёмно-синее — строгое, достойное. Бордовое — с вырезом, смелое. Она взяла бордовое, повертела, бросила обратно. Потом снова подняла.
А в Слободке было тихо.
Саша сидел на кухне «Веверина», просматривая списки продуктов при свете свечи. Рядом остывала кружка сбитня. За окном темнело, и первые звёзды проступали в морозном небе.
Угрюмый заглянул в дверь.
— Все приглашения доставили. Ни одного отказа.
— Хорошо.
— Волнуешься?