Меня захлестнула паника, дыхание перехватило, я вернулась на кухню и выключила плиту, затем выскочила на улицу поискать Софию и Льва. Они куда-то подевались, в палисаднике их не было, я закрыла дверь на балкон, вышла из квартиры через подъезд и направилась к набережной. Я видела, что по реке что-то несет, какие-то темные пятнышки, но не могла понять, что это.

На набережной было людно, стоял гул от того, что народ пытался перекричать поднявшийся ветер. Я нашла Софию и Льва и встала рядом с ними у парапета. Все смотрели на эти пятнышки, которые несла к нам река со стороны моста.

– Что это такое? Вы видите?

– Нет, – сказал мне Лев на самое ухо.

Я тоже приблизилась к его уху, Лев наклонился мне навстречу.

– Петя возвращается. Будет дома в течение месяца.

Я смотрела на него с беспокойством, ждала, что он ответит, а он все молчал.

– Лев?

– Постараюсь не смущать тебя, – наконец прошептал он. Его губы касались моих волос.

Я кивнула. Все нормально. Теперь все будет нормально. Мой муж возвращается.

– Кажется, это гнезда, – крикнула София. – Плавучие гнезда!

Мы долго всматривались в воду, и когда эти пятнышки наконец поравнялись с нами, мы увидели, что это и правда были гнезда. Сотни птичьих гнезд.

– Видимо, это уносит гнездовье чомги и чайки. Они должны были тут гнездиться, перебрались повыше к нам, на север. Какой ужас. Это же сколько птенцов погибло?

Слезы покатились у меня из глаз. Природа беспощадна к своим детям, что же будет с нашими? Нет, это не природа, это мы все и разрушили своими руками.

Лев будто прочитал мои мысли.

– Мы все разрушили сами. Аня, мы все разрушили.

Я не могла понять, говорит он про нас или про человечество в целом, но и то и другое было чистой правдой.

Я стояла между Львом и Софией. Сначала я почувствовала, как София берет меня под руку и прижимается ко мне, затем я взяла под руку Льва.

Так мы и стояли втроем, глядя, как мимо нас река уносит плавучие гнезда в открытое море.

Часть вторая

Часть вторая

Глава 5 Отмель

Глава 5

Отмель

Отмель – участок дна на мелководье.

София

Моя жизнь начала мелеть.

Сначала пропал мой отец. Он был большой и бородатый, его самого я уже почти и не помнила, только его гигантские руки, которыми он держал вилку и столовый ножик, но казалось, эти крупные, под стать саамскому мифическому существу Куйве лапищи могут держать только охотничий нож, ружье или топор.

Ладони отца всегда были красные и в мозолях из-за бесконечного количества рукояток самых разных инструментов, которые всегда были при нем. Он все время что-то подкручивал, приколачивал, долбил, строгал, ковырял, тесал или гнул. Отец был не только большим, как Куйва или как медведь, он был еще и очень громким. Он кряхтел, сопел, фыркал, бурчал, свистел, рычал и харкал. Он был оленеводом, а моя мать любила охоту. Она была бесшумна, как хищница, и умела нападать исподтишка. В том числе и на нас с отцом. Она подкрадывалась и вгрызалась: больно, оставляя глубокие следы.

Я привыкла прятать от нее свои самые уязвимые места.

Отец ушел в тундру и не вернулся. Он пропал в районе Сейдозера. Мне тогда было тринадцать лет.

Последний наш разговор был об оленях. Он рассказывал, как однажды стадо оленей выстроилось по кругу так, что образовалась спираль, которая непрерывно вращалась по часовой стрелке.

– Самых слабых они гонят в середину, чтобы их не тронули охотники. Как думаешь, почему люди так легко это все разрушают? Почему убивают оленей?

Я пожала плечами:

– Олень вкусный.

Отец грустно усмехнулся и встал. Его штаны были растянуты на коленях. Протерты почти до дыр. Я тоже встала. Мы сидели на крыльце и смотрели на кроваво-красные сполохи.

– Знаешь, что это такое?

– Северное сияние.

– Это духи умерших, которые собираются на небе. В этот момент нельзя ни свистеть, ни шутить, иначе сияние опустится ниже. А красный цвет означает, что духи затеяли драку, и из их невидимых ран сочится алая кровь, которая теперь полыхает в небе. Бог северного сияния живет в избушке, где вместо пола – озеро крови.

– Пап, перестань. Мне не по себе.

Я пнула камешек с крыльца. Он ударился о жестяное ведро, раздался звон. Мы с отцом одновременно посмотрели на небо, будто проверяя, не опустилось ли ниже северное сияние.

– Ладно, пошел я спать. Завтра вставать рано.

– Пап, ты надолго уйдешь?

Его история про северное сияние поселила во мне тревогу. Мне не хотелось, чтобы отец уходил в тундру, где среди карликовых березок и ягеля от северного сияния его ничто не сможет защитить.

– Не знаю. – Он пожал плечами и провел рукой по красному от сполохов лицу. – Тундра меня зовет.

Отец ушел в дом, а я снова села на крыльцо, чтобы проследить за северным сиянием, и когда оно кровавой струйкой стекло за горизонт, я тоже пошла спать.

С утра отец отправился в тундру и больше его никто не видел.

Древние саамы всегда селились у воды – на реках и озерах. Своих мертвецов они хоронили «за водой». Они верили, что живых и мертвых разделяет водное пространство, которое мешает покойникам вернуться обратно. Поэтому местами захоронения саамы выбирали целые острова: их называли могильными.

Когда отец пропал, маме приснилось, что она отправилась к берегу озера, а этот могильный остров оторвался от земли и плывет себе по воде прямо к нашему селу вместе со всеми своими могилами. Мама проснулась среди ночи от того, что почувствовала запах мертвечины, который она прекрасно знала, потому что сама не раз находила трупы в нашей тундре и сосновых лесах во время поисковых работ. Этот запах исходил от моего отца, который спал рядом с ней. Она принялась тормошить его, хотела разбудить, но тело его было холодным, а сам он никак не мог проснуться и не издавал ни звука.

Она снова заснула, а с утра встала накормить отца, и все было нормально, ничем особенным ни комната, ни отец не пахли. Но он ушел и не вернулся, а мама не могла отделаться от мысли, что в ту ночь она спала с мертвецом. Она убедила себя в том, что тогда отец уже умер, но его душа не смогла унестись на небо, поэтому он оставался с нами.

Шли дни. Утро перетекало в день, вечер в ночь, а отец все не объявлялся.

Однажды я призналась маме, что отец в тот вечер сказал – его позвала тундра, а еще, что мы видели, как дерутся души умерших людей в небе. Мама поморщилась, запах мертвечины будто снова забрался ей в нос.

– Его душу призвали, и он наконец нас покинул.

Поисковые отряды нашли папины вещи у Сейдозера. Сначала на лодке он перебрался через Ловозеро, затем прошел через сопки и поселок Ревда. След его пропадал у танцующего леса. На этом участке часть деревьев будто застыла во время безумного танца в странных ломаных позах. Их тонкие стволы изгибались, чуть ли не сворачивались в кольца, рвались грудью вперед, тянули свои сучья будто руки. Это все из-за ветров. Где-то среди этих деревьев мой отец и затерялся.

Пока волонтеры обшаривали наши леса, мама, которая прежде всегда участвовала в таких поисках, сидела дома. Она была уверена, что отец уже умер и его все равно никто не найдет. Так и вышло.

С отцом я редко общалась. Поэтому после его пропажи я хоть и чувствовала, что дом опустел, все же мне не было так больно, как могло бы быть. Я, мать, отец – мы все жили каждый сам по себе, каждый из нас был по-своему свободен и волен делать все, что он хочет. Отец уходил по делам, уезжал на рыбалку, мать охотилась и работала в Музее кольских саамов у нас в селе. Я училась и бегала по подружкам. Мы с родителями встречались на общей территории, но никто никому не задавал вопросов. Где кто был и чем занимался – нас это не волновало.

Стала ли пропажа отца большим ударом для моей матери? Я и сейчас этого не понимаю. Она не плакала, не носила черное.

Когда поисковые отряды свернули свою работу и уехали, мама прибила к нашей двери рога убитого оленя.

– Это для защиты, – бросила она мне.

Я нахмурилась, что-то острое кольнуло меня в груди. Я решила, что мама сошла с ума, но, кроме оленьих рогов на двери, в нашей жизни больше ничего не изменилось, только прибавилось дел по дому и во дворе.

Как-то зимой посреди полярной ночи оленьи рога сорвались с двери и грохнули о деревянное крыльцо, разбудив нас. Резко проснувшись от шума, я встала и босиком по холодному полу прокралась в комнату матери. Я увидела, что она тоже на ногах и, отодвинув занавеску, осматривает улицу.

– Я фонарик возьму и нож. Ты бери кочергу, но будь аккуратна, не маши без надобности.

Я быстро вернулась в комнату, натянула штаны, свитер и шерстяные носки, по пути прихватила кочергу с печки.

В коридоре мы обулись. Одними губами мама спросила, готова ли я, и я кивнула. Она распахнула дверь и стала водить фонариком по нашему двору. Никого и ничего не было. Белый-белый снег.

– Может, олень? – спросила я.

– Тш-ш-ш, – махнула мне мама.

Мы прислушались. Сердце рвало грудную клетку, я думала, мама шикнет на меня еще раз из-за того, как громко оно стучит.

На улице – тишина. На крыльце лежали оленьи рога. Мама еще раз махнула мне, чтобы я не издавала ни звука. Она схватила меня и резко дернула вперед, хлопнув дверью в дом. Мы оказались снаружи, позади нас – закрытая дверь. Мама хотела убедиться, что на улице никого нет.

Она подняла рога и стала осматривать дверь – на ней зияли глубокие отверстия из-под вырванных саморезов, которые остались в рогах.