Помню, как мы везли маму в больницу. Она тряслась и стонала, все время повторяла, что она умрет, умрет, умрет. Она думала, что у нее будет заражение крови и бешенство.

В больнице я сидел в зале на первом этаже и смотрел на муравьев, которые бегали тонкой ровной пунктирной линией по полу. Больше я ничего не помню из больницы, кроме этих самых муравьев.

Отец сказал, что с мамой все хорошо, ей сделали прививку от столбняка и бешенства, наложили швы на плечо и накачали успокоительными.

Мне кажется, после той обезьяны все и началось. Мама как будто и не оправилась от этого потрясения.

Мы уже вернулись к себе на север, мама родила мне здорового брата. Он рос и уже ходил в детский садик, я учился в начальной школе, а мама все не могла заснуть без снотворного. Иногда по ночам она просыпалась и взвизгивала несколько раз, точно та обезьяна, а потом рыдала и стонала, как по пути в больницу. Мне кажется, она проживала и проживала тот день, и я не мог понять, почему это все ее так впечатлило, почему она не может об этом забыть. А еще я винил отца, ведь именно он хотел сфотографировать маму с той обезьяной.

У матери остались шрамы на плече и на шее, которые она тщательно прятала под водолазками и свитерами с высоким горлом. Волосы она никогда не забирала, все время носила распущенными и длинными. Она спускала их на то плечо со шрамом, чтобы дополнительно защитить это место.

Брату я рассказал обо всем, только когда он ударился в религию. Он учился в девятом классе, а я на втором курсе. В тот год брат вдруг стал пропадать где-то после школы, перестал есть мясо, уходил из дома рано утром в субботу и не говорил, куда он направляется. Я вспомнил крышу и птиц и снова испугался за него, думал, брат связался с плохой компанией и подсел на что-то. Я позвал его поесть бургеры и выпить по молочному коктейлю, как мы делали это раньше.

Я заказал биг-мак и ванильный молочный коктейль, брат взял салат и чай. Сказал, что ему нельзя мясо, сахар и молоко.

Мы сделали заказ и сели за столик у окна.

– Слушай, Савка… – начал я тогда и не знал, как подступиться к главной теме разговора.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить, – сказал он таким спокойным тоном, будто знал не только это, но и все на свете.

– Почему тебе нельзя молоко и сахар? Ты что-то употребляешь?

Сава рассмеялся, его веснушки скрылись в морщинках на носу.

– Я теперь с Богом, брат.

– Сава, еще раз спрашиваю, что ты принимаешь?

– Ничего я не принимаю. Теперь я стараюсь только отдавать.

– Посмотри на меня.

Брат повернулся ко мне, и в его глазах были только чистое небо и свежесть морозного зимнего дня. Он говорил правду.

– Я присоединился к церкви христиан-адвентистов седьмого дня. У нас каждый субботний день богослужение. Может быть, ты видел эту новую церковь? На Ленинградском.

– Кажется, видел.

– Тебе стоит к нам заглянуть. У нас очень красиво. Большое светлое пространство. Там так спокойно. Хочешь, я тебя свожу как-нибудь?

Я смотрел на своего младшего брата и пытался понять, когда это началось, когда он почувствовал себя настолько одиноким и потерянным, что ему потребовалась религиозная община.

– Это из-за мамы?

Брат нашел ее в ванне. С синими губами под цвет кафеля.

– Это не из-за матери, нет. Бог сам меня привел к моим братьям и сестрам.

– Я твой брат, Сава. Единственный.

Сава только улыбнулся в ответ и вернулся к своему салату. Он похудел и остриг волосы на голове совсем коротко.

– Ты помнишь историю про обезьяну? – спросил я.

– Помню.

– Мне кажется, с тех пор мама так и не пришла в себя. Думаю, она это сделала из-за той обезьяны.

Мой брат качал головой.

– Ты слишком много значения придаешь тому случаю. Ты был ребенком. Скорее всего, на тебя увиденное повлияло больше, чем на маму.

– Почему она тогда это сделала?

– Я не знаю.

– А что говорит твой Бог?

– Вы все хотите, чтобы Бог давал вам простые и готовые ответы. Но это Бог задает вопросы нам.

В первую же субботу после нашего разговора я пошел на богослужение в церковь адвентистов седьмого дня вместе с братом. До места мы добрались пешком. Я проезжал эту церковь почти каждый день, но не обращал на нее внимания.

Снег хрустел под нашими ногами, изо рта шел пар. Только начало рассветать, хоть и было уже десять утра. Мы шагали быстро, засунув руки в карманы и стараясь как можно сильнее втянуть шею, чтобы согреть хотя бы половину лица своим горячим дыханием под воротниками курток.

Показалась церковь – здание из красного кирпича за оградой, с вычищенным от снега двориком. На аскетичном фасаде под треугольной крышей выделялось только длинное узкое окно в виде креста. Позади церкви над рекой вставало солнце – оранжевый свет разливался в синеве неба, будто на том берегу разгорался пожар. Сияющий из-за включенных внутри белых холодных ламп крест озарял брусчатку под нашими ногами. Такую архитектуру я видел, пожалуй, только где-то в Новой Англии, когда еще ходил в море под другим флагом, и чтобы попасть на работу, мне надо было перелететь через Атлантический океан. Тех портов, где мы стояли, наверное, уже и нет.

Мы вошли в здание церкви, брат кивнул кому-то на входе и стал спускаться в подвал, я следовал за ним. Внизу был гардероб, у которого уже выстроилась очередь. Люди шуршали куртками, разматывали шарфы, стягивали шапки с наэлектризованных волос. Брат улыбался и кивал знакомым, но от меня не отходил и ни с кем не заговаривал. К нам тоже никто не приближался, только смотрели то ли с любопытством, то ли с восторгом, видимо, не ожидали, что мой брат кого-то приведет в их церковь.

В зале для богослужения не было икон, не было иконостаса, кандил, свечей или крестов. Только длинные скамьи, по две в каждом ряду. На сцене стояли кафедра с микрофоном, пустой пюпитр, две гитары на подставках и ударная установка.

Мы сидели молча, вокруг нас воздух ворошил шепот прихожан. Брат продолжал улыбаться. Я поудобнее устроился на скамье и стал ждать.

Через несколько минут на сцену поднялся мужчина, одетый в простой серый костюм. Ему было около шестидесяти, но выглядел он хорошо. Он был похож на актера золотого века Голливуда. Ему бы сниматься в фильмах по Стейнбеку.

– Мир дорогому собранию, тем, кто сегодня открывает свои уста, чтобы выразить благодарность Всевышнему за подаренное время, за жизнь, которую он нам дал. Это бесценный дар, это великий дар в мире, где каждый день происходят трагедии, где болеют и умирают. Мы в числе живых! И это дар нам от Всевышнего. И за это мы его благодарим! Сегодня здесь собрались благодарные Богу сердца. Здесь собрались очень разные люди, но сегодня нас объединяет одна важная идея, которая так нужна человечеству. Эта идея о том, что все мы ходим под Богом, и Бог нас любит, и надо его славить. Не стесняйтесь молиться Господу. Не стесняйтесь славить Господа. Кто спрашивает, тот получает ответ. Кто ищет, тот находит. Кто стучит, тому отворят. Хотите ли вы сегодня славить Всевышнего?

Люди захлопали.

– Это пастор, – шепнул мне брат.

– О, у нас будет много поводов славить сегодня Всевышнего. Аминь!

– Аминь! – повторили в зале.

– Молимся, друзья. Если в вашем сердце есть нужда, есть боль, переживания о людях, которые дороги вашему сердцу, о ком вы плачете по ночам, о ком вы молитесь. Пусть Господь услышит ваши молитвы! Здесь, в этих стенах, Бог готов слушать ваши молитвы!

Я взглянул на брата. Он сидел с закрытыми глазами, его губы слегка шевелились. Еще несколько людей в зале тоже молились.

Пастор какое-то время стоял, молча опустив голову, затем продолжил:

– Сегодня темой наших размышлений станет вопрос: человек превыше всего? Именно вопрос, а не утверждение.

После своей речи пастор спел гимн под гитару, затем собравшиеся в зале стали передавать приветы от общин из других городов, в конце богослужения было сделано несколько объявлений, и люди встали со своих мест. Я поднялся вслед за братом.

– Это все?

– Нет. Теперь мы обсуждаем тему сегодняшней проповеди в группах. Но ты можешь не участвовать, если не хочешь.

– Превыше ли всего человек? Я, честно говоря, мало что понял из сказанного. Вряд ли я смогу принять участие.

– А мне кажется, ты можешь рассказать нам всем много интересного. Ты ходил на практику на судне. Оставался один на один с…

– Богом? – усмехнулся я.

– Морем, стихией. Человек превыше всего? Как ты думаешь?

– Пожалей меня. Я и так выдержал проповедь.

– Хорошо, брат. Но я останусь, если ты не против.

– Конечно, оставайся.

Сава положил руку мне на плечо и слегка сжал его.

– В любом случае спасибо, что пришел. Благослови тебя Бог, – сказал он и зашагал прочь.

– Сава, стой.

Брат обернулся. Под его глазами лежали мешки, а веснушки потускнели, как это бывает зимой. Но взгляд его был мягким, он улыбался тонкими бледными губами.

– За кого ты молился? За маму? – спросил я его.

Брат удивленно взглянул на меня и мотнул головой.

– За отца. Конечно, я молился за отца.

Скоро заходим в порт Архангельска. Там меня ждет любимая жена. Аня, моя любимая Аня.

Но, прежде чем обнять жену, мне надо будет сделать кое-какие дела.

Связался с лоцманской станцией, сообщил время подхода. За окном туман волочился прямо по поверхности воды, видимость была нулевая. Радар показывал слева от нас движущуюся цель, надо было расходиться. Тифон раз в пару минут издавал два протяжных гудка, предупреждая другие суда о нашем приближении.