– Их будто выкрутили, – сказала мама.

Я поежилась от холода.

– Пойдем в дом? – спросила я.

– Сейчас.

Мама еще раз обвела фонариком наш двор. И тут мы заметили огромные следы на снегу. Не от лап, не от копыт. Следы от обычной человеческой обуви.

– Большие, как у твоего отца. Пытался попасть домой, но рога не дали.

– Думаешь, это он? – Меня била дрожь.

– Иди спи, а я прибью рога обратно, – ответила мама.

На улице посветлело. В небе заволновалось северное сияние. Его свет отражался от белого снега.

– Папа говорил, что сполохи в небе – это души умерших.

– Так и есть. Только почему же он сам все никак к ним не присоединится? Что ему нужно от нас?

– Его беспокоили олени, – вспомнила я.

– Олени? Ну конечно. Олени для него всегда были важнее семьи.

– Может, он не хотел к нам забраться? Может, ему просто не нравятся рога мертвого оленя у нас на двери?

Мама молчала. Мне казалось, что в моих словах есть смысл, но она все равно принялась разглядывать саморезы в рогах, чтобы вкрутить их обратно.

– Мам, может, не стоит?

– Иди спать, – только и сказала она.

Рога провисели у нас еще пару недель, после чего снова упали, точно так же посреди ночи, напугав меня еще раз. Мама упрямо вернула их на место. Сдалась она на третий раз. Сняв рога, убрала их подальше в сарай.

Больше отец к нам не приходил, а для меня вся эта история с рогами и духом пропавшего отца превратилась в одну из саамских легенд, которые мне рассказывала мама.

Даже не знаю, почему вдруг я вспомнила про эти рога. Что-то такое показалось мне в комнатных тенях, в этой все еще чужой для меня темноте.

Свет фонаря возле дома Анны и Петра, который я теперь должна была считать и своим домом, а по сути, это был мой ПВР, бил прямо в окно гостиной, и на противоположной стене его сияние чертило точно такую же раму, а внутри нее раскинулись ветви дерева. Они-то мне и напомнили оленьи рога. И, подумав о них разочек, я уже не могла остановиться и восстанавливала в голове все те события, всю цепочку, каждое звено отдельно и все звенья вместе друг за другом.

Потом, когда уже встретила Володю, я рассказала ему всю эту историю. Володя тоже был с Ловозера и прекрасно знал места, в которых затерялся мой отец.

Он предположил, что отец был против строительства новых карьеров и комбината, из-за которых популяция северных оленей сокращается.

– Но зачем он ушел в тундру? Чем он мог помочь? – спрашивала я своего любовника.

– Мелкая, ты задаешь слишком много вопросов. Это всего-то мое предположение. В призраков я не верю.

– Мама сказала, что от отца пахло мертвечиной.

– Он просто ушел жить в лес. Надоело ему все, вот и свалил. И приходил он к вам живым. Ты же сама видела следы на снегу.

– Видела. А про комбинат правда? Его построили?

– Куда ж он делся? Это большая корпорация.

– Вот уроды. А как же олени?

– А на оленей им плевать.

Затем пропала моя мать. Перед самой эвакуацией в Архангельск она вдруг перестала отвечать на звонки. Я не сразу поняла, что она больше вообще не собиралась брать трубку, я решила, что мама бродит по лесу, прощается со своими соснами, мхом, морошкой и куропатками, и у нее не ловит телефон. Я была терпелива, она ведь очень любила Ловозеро и никогда в жизни оттуда не выезжала даже ко мне в гости в Мурманск. Она не навестила меня и после моего выкидыша, это я ехала к ней, чтобы зализать свои раны, хотя так боялась нарваться там на Володю.

Я все звонила и звонила маме, а она все не брала трубку. Я дала ей еще три дня, но больше ждать было нельзя.

– Мы же договорились, что она приедет. Какого черта она трубку не берет? Специально или что-то случилось? Что нам делать? – спрашивала я у Льва.

– Ехать за ней, что же еще, – говорил он, и я была благодарна ему за это.

В глубине души я думала оставить маму в покое. Я была уверена, что ничего не случилось, что она заупрямилась и просто игнорирует меня, мои звонки, мое беспокойство, эвакуацию и затопления. Но Лев не дал мне совершить ошибку, о которой я непременно стала бы жалеть, он не позволил мне оставить маму, даже не попытавшись ее найти.

Мы поехали в Ловозеро. Это был нервный путь, наводнение могло начаться в любой момент. Конечно, Ловозеро далеко от моря и океана, вода вглубь острова так быстро не добралась бы, но оставаться наедине с дикой природой, вдали от города, от порта эвакуации, было жутко. С детства родная мне тундра стала вдруг враждебной и совершенно неузнаваемой.

От Оленегорска к матери на машине нас повез Володя. Это был первый раз, когда мы остались втроем: я, мой муж и мой любовник. Я представила его Льву как друга моего отца, который иногда помогал нам с мамой по хозяйству.

– Не смеши давай, мелкая. Тетя Леся сама и медведя завалит, и дров нарубит, и все что хочешь сделает.

– Это точно. – Я улыбнулась, глядя Володе в глаза, по привычке высматривая в них нежность, которой он иногда меня одаривал, и совсем позабыла о том, что с нами едет Лев.

Я сидела на переднем сиденье рядом с водителем, Лев один ехал позади, поэтому я не видела его лица, но почувствовала, как его рука коснулась моего левого плеча. Он попытался показать, кто здесь кому принадлежит. Я посмотрела на Володю, он усмехнулся и перевел взгляд на дорогу. Я наклонилась к кроссовкам, делая вид, что хочу оттереть с них грязь, но на самом деле я хотела, чтобы Лев убрал свою руку с моего плеча.

Он откинулся на сиденье и больше в дороге меня не касался.

Когда мы приехали к дому моего детства, дверь была заперта на замок, а над ним снова висели те самые оленьи рога.

– Что за бред? – пробормотала я и поднялась на крыльцо.

В дверь был просунут свернутый пополам тетрадный листок. Я вынула его и прочитала вслух:

– «Ушла к отцу».

Я усмехнулась, а потом засмеялась в голос, мой смех нарастал и нарастал, и я уже не могла остановиться, у меня была истерика. Я схватилась за оленьи рога и попыталась отодрать их, но эти чертовы рога сидели так плотно, что я уже начала расшатывать саму дверь, в которую рога будто вросли.

– Тише-тише, Соня, ты чего? Давай не будем этого делать, хорошо?

Лев говорил со мной прямо как Володя, перенимал его манеру. Ласковый голос и интонации, какими обычно взрослые говорят с детьми.

Я отпустила рога.

– Твоя мать ушла к отцу? Что это значит? – осторожно спросил Лев. – Он ведь… умер?

Я села на верхнюю ступеньку крыльца и стала думать. Значит, и мама подалась в тундру. Затерялась среди танцующих деревьев.

– Надо ехать на Сейдозеро. Оно никогда в жизни еще не разливалось, поэтому на нем безопасно.

– Зачем? Что там? – спросил Лев.

– Отец пропал в тех местах, и мы думали… Мать думала, что он мертв, но он, возможно, просто ушел жить в лес. Я не знаю, Лев, не спрашивай меня! Мои родители чокнутые, и я, видимо, такая же. Тебе не страшно быть тут со мной? Не страшно? Посмотри – у нас на двери рога оленя, которого убила моя мать. Мы его съели на обед, а рога остались. Как тебе такое?

– Соня, перестань. Ты не чокнутая. Поехали, куда считаешь нужным. Но давай сначала все-таки осмотрим дом? Может быть, что-то внутри подскажет, куда она пропала? Узнаем хотя бы, какие вещи она взяла с собой.

Лев был прав, не надо поддаваться панике. Я достала ключ и отперла замок, стараясь не смотреть на рога.

Я ступила за порог, скинула кроссовки и прошла в дом.

– Мама! Мам! – позвала я, но дом молчал. – Ну какого хрена, мама?

Под моими ногами тихо стонали половицы, и больше никаких звуков в ответ на наше вторжение не последовало.

Я зашла в комнату родителей. Все в ней было как обычно. Кровать заправлена, поверх нее накинут наш старый голубой плед с молочно-призрачными силуэтами цветов, подушка поставлена треугольником, один ее угол мама заправила внутрь, а сверху покрыла кружевной вуалью. У кровати наготове тапочки, будто мама еще не вставала с постели. Я подошла к телевизору и провела пальцем по экрану. На пальце осталась пыль. Мать ушла уже давно, и нам ее не найти. Телевизор она протирала почти каждый день.

Я отправилась на кухню и открыла холодильник. Он был пустой и чистый. Микроволновка тоже была выдернута из розетки, вообще все было выдернуто из розеток. Газ перекрыт, счетчики отключены.

Заглянула в кладовку – ничего. Мама боялась грызунов и всегда хранила крупы в контейнерах с плотно закрытыми крышками, а теперь здесь было пусто. Ни губок, ни мыла, ни свечей – все это грызли крысы, и мама избавилась от каждого предмета, который мог бы пойти в пищу какому-либо животному. Я вернулась в спальню родителей и открыла шкаф с бельем. Оттуда повеяло ароматом лавандовой отдушки от моли.

Все это ничего мне не говорило о том, куда ушла мама. Но если она и правда отправилась к отцу, значит, ехать надо было к танцующему лесу.

Я встала на пороге свой детской комнаты. Казалось, здесь до сих пор стоял запах резиновых игрушек, детского порошка и каши, которую я ела в кровати, когда болела. В последний раз я здесь была после выкидыша. Тогда здесь пахло еще и кровью, которая выходила из меня на протяжении трех недель. Я лежала, и мама гладила меня по голове, чего она почти никогда не делала. Моя мать никогда не была для меня мамой, только матерью, далекой и холодной, как снег на сопках.

В моей комнате тоже царил порядок, ничего примечательного я не увидела. Находиться там долго я не могла, поэтому поспешила ко Льву.