Церковь адвентистов седьмого дня находилась у самой реки, а значит, ее точно затопит одной из первых. Интересно, что пастор думает о затоплении? Мне казалось, он не испытывал страха. Я завидовал ему.

Глава 6 Зыбь

Глава 6

Зыбь

Зыбь – волнение на поверхности воды, продолжающееся после прекращения ветра.

София

На столе стояла коробка, а в коробке была птица. Точнее, слеток. Его оперение казалось рыхлым и взъерошенным, не покрывало его тельце полностью, пушилось, как волосы у стариков. На дне коробки лежало сено, в ее стенах были проделаны дырочки, чтобы птица могла дышать.

Все ветеринарные клиники были переполнены, все врачи заняты. Наша птица – не единственная пострадавшая, поэтому отдать найденыша мы не смогли, только получили консультацию, как помочь ему выжить, и несколько банок консервированных сверчков. Кормить его можно было еще нежирной рыбой или мелко нарезанным вареным яйцом.

Коробку я перенесла поближе к открытому окну, чтобы у птицы был доступ к свежему воздуху, и напоила ее водой из шприца. На кухню вошла Анна.

– Холодно, – сказала она.

– Птице надо подышать.

– Я отнесу ее в спальню, пусть дышит там, мне нужна кухня.

– Как хотите, – сказала я, взяла сигареты и вышла в палисадник.

Все эти дни Анна рвалась заботиться о птице, но почти ничего не могла сделать сама. Она была небрежна и неуклюжа. Я пыталась взять слетка на себя, пока Анна не видела, но не препятствовала, когда она хотела проявить инициативу, в конце концов, птицу подобрала Анна. Пусть играет с ней, сама поит ее, меняет бумажные полотенца в коробке, подает пинцетом сверчков. Наверняка она думает, это поможет ей как-то подготовиться к материнству.

Снова похолодало, это правда. Лето теперь было такое короткое, что и не заметишь. Сколько недель оно продлилось? Все равно жары не было, бледное солнце обманывало нас каждое утро, обещая хорошую погоду, но оно было равнодушно к нам, людям, и ничуть не грело. Тепло можно было получить теперь только от сигареты. И как тут бросишь курить? Если огонек на том конце – теперь твое единственное солнце.

Глобальное потепление на деле обернулось похолоданием. Ученые это как-то объясняли, но я не помню. Я уже устала читать про климат.

Туман возвращался в город, он наползал на реку как на сцену в театре. Медленно клубился у моста, собирался под ним как пыль под диваном. Я смотрела на реку, на длинную плоскую набережную и скучала по сопкам. Сейчас на них наверняка уже лежит снег, по крайней мере не в городе, но в области. Мог бы открыться горнолыжный сезон в Хибинах, могли бы приехать люди со всей страны гонять на сноубордах и лыжах. Но теперь там разве что рыскают голодные лисы, медведи и росомахи.

Вчера вернулся Петр. Судно несколько часов простояло у причала, краны грузили контейнеры, что-то непрерывно стучало, грохало, клацало. Но это уже были не его проблемы, а нового экипажа.

Я сказала Льву, что мы должны уйти. Оставить Анну и Петра одних, не мешать им. Я видела, что Лев не хочет уходить, хочет увидеть своими глазами, как Петр отреагирует на беременность Анны, на смерть Моби Дика, на наш двор, на нашу птицу, на мои голые стены, с которых я содрала все обои, но в первую очередь, конечно, на беременность Анны.

Мы со Львом пошли в бар, в котором он работал, и напились вдрызг. Мы сели за самый укромный столик и для начала взяли по двойному бокалу вина. Я слишком громко смеялась и разговаривала, даже пыталась танцевать, чем нарушила все правила этого бара. Меня пришлось выносить оттуда, а я пиналась – в шутку, хохоча, но все же пыталась брыкаться, чтобы меня отпустили, но когда меня поставили на ноги за порогом бара, я упала на колючий асфальт.

Лев подал мне руку, но я потянула его за собой. Он лег рядом, и впервые за долгое время я почувствовала тело своего мужа близко ко мне, пусть и на холодном жестком асфальте рядом с мусорным баком.

– Тебя теперь уволят? – спросила я.

– Не знаю.

– Но тебе все равно, так?

– Ага. Вроде как все равно.

– И тебе совсем за меня не стыдно?

– Нисколько.

– Это потому что ты меня разлюбил.

Он промолчал, я кивнула.

– Как же мне все надоело, милый, как же надоело. Но мы с тобой вроде как связаны, потому что ты – мой муж.

Он молчал, я продолжала:

– Твоя проблема в том, что ты во всех ищешь свою Веру. Скажи, я похожа на нее?

– Немного.

– А вот ты на Володю совсем не похож.

– Это ты про того мужика из Ловозера, который возил нас? С ним ты мне изменяла?

– Да, это всегда был он.

– Он же совсем…

– Старый? Он почти ровесник моих родителей, да. Такая вот я дура.

– Может, будем уже вставать?

– Давай еще полежим, тут так приятно. Или может быть, переберемся куда-нибудь? Как думаешь, есть здесь что-то типа мотелей? Тоже нелегальных, как бар. Мест для беженцев не хватает, но я почти уверена, что кто-нибудь да держит мотель.

– Ты серьезно хочешь поехать в мотель?

– Да. С тобой хоть на край света. Или мы и так уже на краю?

– Я попробую узнать.

Лев поднялся и протянул мне руку. Я тяжело встала, меня качало. Муж снова ушел в бар, а я присела на деревянную скамейку, высокую и старую, сколоченную из нескольких кривых досок. Я царапала размокшее дерево, и мягкие опилки скапливались у меня под ногтем. Это помогало мне не улететь в черноту внутри меня.

Лев вернулся, мы еще чего-то подождали, как оказалось, такси. Он помог мне забраться в машину, и водитель наверняка смотрел на нас с подозрением, но я не видела, моя голова лежала на коленях у мужа, а перед глазами скользил размытый свет от фонарей. Мы ехали долго, я успела задремать. Лев гладил меня по волосам и о чем-то говорил с таксистом.

– Приехали.

Я решила, что никуда мы даже не уезжали, потому что оказались в точно таком же дворе. Кругом серые панельки и темное тяжелое небо над головой. Мы вошли в подъезд, вызвали старый лифт с обожженной, наполовину расковырянной кнопкой, которая горела тусклым оранжевым светом. Лифт с грохотом открылся, мы зашли, и я боялась, что пол под нами провалится. Стенки все были расписаны баллончиками и маркерами: тегами, матерными словечками и пенисами. Ноги прилипали к полу, пахло мочой и бухлом. Лампочка мигала, лифт со скрипом поднимался на девятый этаж.

Мы вошли в длинный слабоосвещенный коридор.

– Что за стремное место?

– Нам тут дали комнату на ночь. Ты была права, таким до сих пор промышляют.

– А могли бы дать квартиру беженцам.

– Вот они и дают ее нам.

– Точно. Мы ведь и есть беженцы.

Квартира была однокомнатная. Я скинула кроссовки и, шатаясь, прошла к расправленному дивану. Чистое и жесткое, как в поезде, белье было уже застелено. Пододеяльник слипся.

– Интересно, кто обычно пользуется этой хатой? – спросила я.

Лев стоял в проеме и осматривал комнату. Комод, торшер и телевизор – на этом все.

– Ну чего ты там стоишь? Иди ко мне, – сказала я и стянула с себя свитер. Я была без лифчика.

– Ляжем?

– Давай, – ответил он.

Я сняла джинсы и осталась в одних капроновых колготках. Села по-турецки, выставив грудь вперед, и стала ждать, когда разденется Лев. В квартире было прохладно, из туалета тянулся запах канализации. Лев не спешил, и у меня появилось тяжелое чувство, будто я его заставляю это делать. То же самое я всегда чувствовала с Володей. Он снисходил до одолжения мне, не хотел со мной спать, но я приезжала вновь и вновь в Ловозеро, шла к нему, раздевалась, засовывала его руку к себе в трусы, и ему приходилось заниматься со мной сексом.

Я встала и подошла ко Льву.

– Мы можем просто поспать. Я не настаиваю.

– Ты уверена? Нет, погоди. Я хочу тебя, и если ты хочешь, то я с удовольствием.

Я усмехнулась, спрятала лицо в ладонях, мне было стыдно. Я властная женщина, которая вынудила его жениться на мне, когда забеременела. А теперь вынуждаю его лечь со мной в постель, когда он влюблен в другую.

– Скажи, ты мстил мне с Анной? Или ты правда в нее влюбился? Только не ври.

Лев не смотрел мне в глаза. Я видела только его веки, но как бы я хотела заставить его взглянуть на меня. Ведь в глаза сказать сложнее то, что он собирался мне сказать.

И он сказал:

– Влюбился.

Я опустила руки, которые лежали у него на плечах.

– Ну, это ничего. Мы все равно можем быть вместе, попробовать начать сначала. Если Петр с Анной уедут, мы сможем жить в их квартире вдвоем. Сделаем ремонт.

– Что? Нет, Соня. Мы не будем так жить, это не наша квартира.

Муж заходил по комнате.

– Но ведь Анна с Петром уедут! И оставят квартиру нам.

– Ты же ненавидела это место? С чего вдруг хочешь здесь жить?

– Я просто хочу хотя бы немного отдохнуть. Хочу подобие дома хотя бы на какое-то время, я устала!

– Это не наш дом и никогда не будет нашим. – Он покачал головой.

– Мать твою, Лев! Почему ты такой? Почему ты не хочешь жить со мной? У нас ведь нет выбора, – и вдруг я осознала: – Погоди. Ты что, хочешь уехать с Анной?

– У нее мой ребенок!

Стоя голой в одних капроновых колготках на холодном полу, я сложила руки на груди, пытаясь немного прикрыться.

– Знаешь, что я тебе не рассказывала, – сказала я. – Тот ребенок был не от тебя, а от Володи. Я продолжала ездить к нему, а он иногда приезжал в город, и мы… Мы постоянно трахались, пока я была с тобой. И потом, когда мы с тобой поженились, тоже. Так что… Ребенок у Анны и в самом деле от Петра, а не от тебя. Скорее всего, ты не можешь иметь детей.