– Мам, я думала, ты покажешь Льву село.

– Ты и сама можешь показать ему село.

– А тундру? Я думала, мы пойдем гулять.

– Я вернусь через пару часов и буду готовить ужин.

– Хорошо. Только ты помнишь, что мы не едим мясо?

Мама хмыкнула, что-то пробурчала себе под нос и вышла на улицу. Послышался скрип кузнечиков и снова смолк с хлопком входной двери. Я предложила Льву пойти искупаться на озеро.

– Не обращай внимания на мою маму. Она всегда была странной. Не знаю, что взбрело ей в голову на этот раз.

Лев поджал тонкие губы, вчера он сбрил усы и теперь выглядел сильно младше меня. Наверное, мама представляла рядом со мной мужчину, у которого на лице много волос – густая борода с жесткими волосами, с вкраплениями седины. Мужчину с широкими ладонями и толстыми венами на их тыльных сторонах, мужчину с широкой спиной и, может быть, небольшим пузом. Мама бы отдала меня и медведю, если бы тот посватался, но Лев ей не понравился и никогда не понравится.

Я повела его в свою комнату. Пыль парила в свете солнечных лучей, падающих в окно. Я задвинула шторы и потянула Льва на кровать.

– Ты что делаешь? – улыбнулся он.

– Мама ушла на два часа. Ну же, расслабься.

Я села перед ним на пол, задрала ему футболку и лизнула дорожку волос, которая тянулась от ремня на джинсах до пупка. Кожа у Льва была чуть влажная, мы сильно вспотели в автобусе и пока шли пешком до нашего с мамой дома. Соль с его живота осталась у меня на языке. Я прижалась к нему щекой, закрыла глаза и вдохнула его запах.

– Если мама приготовит мясо… Просто не ешь его, ладно? Я тоже не стану есть.

– Все в порядке. Я не хочу обижать твою маму.

Я села на Льва к нему лицом, сжав его бедра между своих коленей, и положила его ладони себе на грудь.

– Мы позже искупаемся, если ты не против, – сказала я.

Лев обхватил меня за талию, повалил на узкую кровать и придавил к жесткому матрасу.

На озеро мы в тот день так и не вышли, сначала провалялись в постели, затем прошлись по селу. Вечером мама все-таки приготовила нам мясо, еще и нарезала кровяную колбасу. Мы со Львом съели только картошку и салат из огурцов и помидоров. Мама, конечно, разозлилась.

– Что за мужик, который не ест мясо, – сказала она, швырнув в раковину наши тарелки.

Остаток вечера, пока мы со Львом мыли посуду, мама провела в своей спальне за телевизором и вышивкой. Когда мы убрались в кухне, я отправила Льва в свою комнату, а сама пошла к маме.

– Папе тоже было жаль оленей, помнишь?

– И что? Он прекрасно ел мясо.

– Он заботился о животных. Ему бы понравилось, что Лев бережет природу.

– Ты совсем отца не знала.

– Это ты его не знала! Ведь я тебе сказала, чтобы ты те рога сняла, и отец перестанет приходить, и оказалась права!

– Без тебя отец снова стал меня навещать. Он видит, как я одинока. Знает, что ты почти не приезжаешь. Совсем забыла родные места.

Я закатила глаза.

– Это неправда. В любом случае, если ты хочешь, чтобы я чаще приезжала, может быть, стоило бы получше нас принять? Проявить уважение к тому, что мы не едим мясо, побыть с нами, прогуляться, сходить к озеру. Лев здесь никогда не бывал, но очень хочет познакомиться с моим селом.

– Зачем это тебе, Соня? Вы с ним ненадолго. Ты такая же, как я, как твой отец. Мы все одиночки. Нам так лучше. Ты никогда не сможешь посвятить себя другому человеку, не сможешь беспрекословно любить его, заботиться…

– Смогу, – перебила я ее. – Я не такая, как вы с отцом.

Мама промолчала. Я вздохнула и вышла из ее спальни. Какое-то время я стояла в коридоре и обдумывала мамины слова. Смогу ли я позаботиться о Льве, если он заболеет? Смогу ли я пройти с ним через какие-либо испытания, если что-то случится с нами или в мире? Будем ли мы вместе до конца и зачем я привезла его сюда, если не была в этом всем уверена? Зачем показала ему свою жизнь, которую храню от всех в тайне?

Я подумала о Володе. Мне стало жаль, что он не увидел меня со Львом – молодым красивым парнем, который в меня влюблен. Не для этого ли я привезла его сюда?

Лев сидел на кровати в футболке и трусах.

– Ну как? Все наладилось?

– Не знаю… Ты чего не ложишься?

– Тебя ждал.

– Думаю, нам лучше убраться отсюда прямо с утра.

– Мне жаль, что так получилось. Но все равно я рад, что приехал. Хотел увидеть твой мир. Это очень важно для меня. Спасибо тебе за доверие. Спасибо, что открылась мне. Может быть, в следующем году съездим в Териберку? Снимем там домик. Не на твои деньги, конечно, я постараюсь заработать побольше к следующему лету.

– Чудесная идея. Я и сама хотела тебе это предложить, – сказала я, хотя уже знала, что никуда мы не поедем. Да и вряд ли наши отношения доживут до следующего лета.

Мы долго не могли заснуть, у мамы не было блэкаут-штор, к тому же стояла ужасная жара. Я вся была мокрая, и Лев тоже. Мы лежали и ворочались как в лихорадке. Одеяло и простыня пропитались нашим потом. Лев пытался обнять меня, но его тело было горячим, как печка, как раскаленный на солнце камень, и я отстранялась от него, убирала его руки, просила не трогать меня, потому что невыносимо душно. На самом деле мне не хотелось ощущать на себе его прикосновения, и я все ждала, когда же эта выматывающая ночь закончится.

С утра мама оставила для нас на столе гору блинов и варенье из брусники. Сама она снова куда-то ушла. После завтрака я не повела Льва на озеро. Наши отношения показались мне настолько смешными, что я не хотела, чтобы нас видела моя мама, чтобы нас встретил Володя. Я хотела как можно скорее покинуть Ловозеро.

Перед сном я включила телевизор – окончательно затопило Петербург. Уже несколько месяцев в новостях показывали, как оттуда эвакуируются музеи и галереи, и я все думала, а как же наше мурманское искусство, что с ним стало? Я не помнила, чтобы кто-то освещал, как вывозят наши экспонаты. Я несколько раз пыталась связаться с сотрудниками музеев, чьи контакты у меня сохранились, но многие не отвечали, а те, кто отвечал, писали, что переселились с семьями еще до затопления и ничего не знают. После того вечера в баре «Ной», когда Петр рассказал мне о картинах с Великим потопом, я написала в несколько архангельских музеев с вопросом не перевозили ли к ним что-то из Мурманска. Я предлагала свою помощь, но пока мне никто не ответил, а я особенно и не ждала.

Лев пришел позже обычного. Он сел рядом со мной на диван и сказал:

– Соня, я принес тебе кое-что.

Из рюкзака он достал контейнер и подал его мне. Пластик был теплый и жирный. Я открыла крышку и увидела гренки с чесноком и сыром.

– Ого! Где ты их взял? Сто лет уже не ела гренки. И сыр!

– Мы в баре теперь делаем такие гренки. Решили добавить немного закусок, чтобы привлечь клиентов. Попробуй.

Я взяла продолговатый сочный гренок и откусила его. Зажаристый, хрустящий снаружи и мягкий внутри – как же вкусно.

– Невероятно. Помнишь, мы ели такие в баре? С тобой я перестала заказывать мясные тарелки. Боже. На вкус как прошлая жизнь, как Мурманск. Почему мне так хорошо?

– Это еще не все, – сказал Лев и снова сунул руку в рюкзак, оттуда показалась бутылка. – Настойка на клюкве.

– Та, которую мы пьем с мамой? Какой-то вечер ностальгии. Ты это специально? Ты что-то задумал?

Лев открыл клюковку, сделал два глотка, поморщился и передал бутылку мне.

– Если честно… То это полная дрянь, – сказал он.

– Нам с мамой нравилось. – Я пожала плечами и немного отпила. – Ох, и правда вкус отвратный. Слишком приторно. Но с закуской не так плохо.

Жирными пальцами я взяла еще один гренок. Горло горело, по телу растекалась слабость, комната немного поплыла.

– Кстати. Красиво ты тут все сделала. Мне очень нравится.

– Спасибо. Я хотела, чтобы в этом месте было что-то от меня. Теперь не так невыносимо жить.

Лев взял гренок и откусил его, затем протянул мне, чтобы его откусила и я. Он никогда так не делал, и раньше я бы не позволила кормить себя ни одному мужчине, но почему-то сейчас меня от этого не воротило, и вслед за мужем я куснула гренок, хотя еще держала в руках свой недоеденный кусок.

– Я должен был помогать тебе справляться со всем.

– Не надо об этом, лучше глотни еще настойки.

Когда я протянула ему бутылку, отключился телевизор, на улице погасли фонари, видимо, замкнуло электричество. Мы остались в кромешной темноте, луну на небе закрыли черные тучи. Никакого просвета. Стекла в ставнях задрожали, раздался вой, похожий на человеческий. На секунду я подумала, что это гагара, чье пение больше похоже на женские стенания, но это был ветер.

– Знаешь, Аня сказала, что они оставляют нам эту квартиру. Мы можем жить здесь вдвоем.

– Ты серьезно? Даже не знаю, что сказать. Наверное, это здорово, и мы должны быть им благодарны.

– Тебе грустно? Из-за чего? Потому что Аня уедет без тебя?

– Нет. Все уже прошло.

Он немного помолчал и снова заговорил:

– Я не вижу тебя.

– И не надо меня видеть. Клюковку я тебе как-нибудь передам. Только не заляпай чесночными пальцами постельное белье.

– Соня, я такой идиот. Я не представляю, как ты справилась со всем, как находила силы заменять… – Он запнулся. – Аню в детском саду, делать ремонт, ухаживать за больными в том ПВР. Я был эгоистом. И теперь я просто надеюсь, что ты разрешишь мне как-то загладить свою вину. И надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь. Мне стыдно за все, что я сделал с тобой.