– Мы будем в порядке. Все будет нормально.

– Ты простишь ее?

– Я не знаю. Пока не могу.

– Лев следил за тобой, чтобы сдать тебя. Он хочет сбежать с Анной.

– Соня. Давай не будем о них, прошу. Прости. Мне надо идти. Давай собираться.

Я застегнул штаны и стал выбираться из ванны. Растрепанная и покрасневшая Соня вытянула ноги, она хмурилась, пыталась снять волосок с языка. Я подал ей руку. Она переступила бортик ванны, подняла с пола мою футболку и протянула ее мне.

– Анна не заслужила тебя.

– Ты ничего о нас не знаешь. Мы многое пережили вместе.

– А она все это выбросила.

– Она сделала это, потому что думала, что помогает нам с ней уехать.

Соня покачала головой. Она смотрела в пол, кусала губы.

– Я видела, как они хихикают вместе, шепчутся, трогают друг друга, болтаются по городу. Ты думаешь, что она переспала со Львом, только чтобы забеременеть и уехать с тобой? Когда ты был в рейсе, они все время проводили вместе. Анна в первый же день положила глаз на Льва. Сам вспомни, когда мы играли в ту игру со словами, твоя жена каталась перед моим мужем по полу как кошка в течке!

Вот теперь я хотел ударить ее, как она и просила. Дать ей пощечину такую сильную, чтобы у нее пошла кровь. Я закрыл глаза и вздохнул.

– Это все уже не исчезнет так просто, – сказала она.

Я вышел из ванной. За пределами маленькой душной комнаты стало легче дышать, хоть воздух в коридоре все еще был затхлый, в нем стоял запах старых газет и сырости.

Нам с Аней надо уезжать как можно скорее. Сегодня же я заплачу за наш отъезд. Или завтра? Сегодня никто уже не работает, к тому же по прогнозу снова будет буря. Мне надо к брату, надо все ему рассказать. Он знает, что делать. Как всегда. Но как же Соня? Я не могу оставить ее с отцом. В любом случае надо выйти с ней из этой квартиры. Как же здесь душно! Отсюда точно надо убираться. Буду приходить сюда один, до отъезда все закончу. Все будет в порядке. А пока надо… Я посажу Соню на автобус, а сам пойду в церковь. Нет, я не пойду в церковь. Мне надо в другое место.

Соня поспешно одевалась в коридоре. Я дал ей уйти одной.

Бар, где работал Лев, находился в том же дворе с открытым выходом на крышу, куда приходил мой брат Сава. Я ждал Льва у входа, поздоровался с корешем, который открыл бар, сказал ему, что жду своего соседа, его работника, к которому у меня дело. За ним пришли бармен и первые клиенты. Я, не отрываясь, смотрел в сторону, откуда должен был показаться Лев. Я затаился, не двигался с места, только разминал руки, разгонял кровь по кулакам. Я чувствовал, как окаменело мое лицо, как глаза – я почти не моргал – заслезились от набирающего силу ветра.

Когда показался Лев, я тут же двинулся на него. Уже какое-то время шел дождь, и у входа в бар развезло землю, ноги липли к мокрой грязи, но несмотря ни на что, я набирал скорость, мне было тепло, даже жарко, а тело ощущалось легче и быстрее, чем обычно. Я слышал, как на телефон приходили оповещения об опасности, а громкоговорители во дворе требовали оставаться дома, не выходить на улицу. Но это было не важно, мы уже были внутри шторма.

Я схватил Льва за куртку, бросил его на землю и ударил его в челюсть. Та была твердая и хрустнула так, будто я расколол лед. Я стал бить куда-то выше, затем еще и еще. Под моими кулаками его лицо быстро стало мокрым и мягким, его развозило как грязь под нами. Я снова взял его за полы куртки и стукнул головой о землю. Я не мог остановиться избивать его, мне казалось, я никогда не устану это делать, столько энергии во мне никогда не было, я перестал видеть перед собой Льва, только размытое пятно, грязь и кровь.

Ветер заревел или то был я сам, не знаю, но после этого в боку у меня закололо, сжало грудную клетку. Руки устали, отяжелели, я стал двигаться медленнее, как будто что-то мешало мне, плечи оттягивало назад, локти сдавливало, ноги сковало как в судороге, мне приходилось сильно напрягать их, чтобы удерживать свой вес. Я вспомнил брата, крышу, птичье месиво. Я почувствовал, что колени больше не скользят, что они упираются во что-то твердое – в бетон крыши. Дождь прекратился, лицо подо мной осветил мягкий желтый свет заходящего солнца, и я увидел своего брата. Он размяк подо мной, не сопротивлялся, просто позволял мне делать это с собой.

Вдруг в ушах загудело. Меня что-то откинуло в сторону, я свалился на мокрую землю, я обессилел и пытался отдышаться с тяжелым хрипом.

Где-то издалека раздался голос моего кореша. Конечно, это парни из бара разняли нас, вернее, остановили меня, ведь Лев ни разу меня не ударил. По-моему, ни разу либо я даже этого не заметил. Я сплюнул на землю – крови не было, хоть челюсть и болела, но это я сам так крепко ее сжимал.

– Я убил его, убил? – спрашивал я, но не слышал ответа.

Я поднялся на ноги, меня колотила дрожь, шатало: от ветра, от опустошившей меня ярости. Кулаки саднило, мышцы болели. Дождь хлестал по лицу. Я услышал сирену скорой помощи и медленно пошел в противоположную сторону.

Я не хотел бросать Льва, как однажды какие-то подонки бросили моего брата подыхать, но здесь были парни из бара. Все должно быть нормально. Твою мать! Главное, чтобы он не умер, чтобы я не убил его.

В университете мой брат Сава изучал психологию девиантного поведения и собирался работать в каком-то общественном молодежном центре. Я был счастлив и спокоен. Брат хотел помогать людям, с учебой все было в порядке, у него появились друзья и какая-то другая жизнь помимо церкви. Он стал отдаляться от адвентистов и даже вернулся к бургерам. Тогда я уже жил с Аней, занимался покупкой нашей квартиры, ходил в рейсы и задерживался в них, чтобы побольше заработать на первый взнос. С Савой мы общались мало, заглядывал к ним с отцом я тоже не часто, потому что был погружен в свою новую жизнь с женой. Иногда мы приходили к отцу и брату вместе с Аней, иногда она одна заносила им еду, пока я был в море. Жена говорила, что Сава занимается исследованием и волонтерит в центре психолого-педагогической помощи детям и подросткам.

– Я уверена, у него все в порядке. Он, конечно, переживает за ребят, с которыми занимается. Многие из них – жертвы домашнего насилия, зависимостей родителей или своих собственных, но он помогает им с этим справляться. Это очень тяжело. Я бы так не смогла.

Какой же Сава молодец, думали мы.

Потом мой брат стал толстеть, он говорил, это из-за того, что он стал есть больше фастфуда, он смеялся над собой. Я спрашивал, когда он в последний раз ходил в церковь, и брат не мог вспомнить. Он выглядел не таким здоровым и счастливым, как раньше.

– Приходи к нам на ужин в новую квартиру. Отметим новоселье, – приглашал я. – Аня приготовит что-нибудь вкусное для тебя. Помнишь, ты любил ее гуакамоле? Я попрошу жену приготовить.

Сава улыбался, кивал, но стал приходить к нам, только когда начались затопления. Он говорил, что его раздражает отец, который вечно ругает правительство и считает все кадры с мест наводнений постановочными.

Помню, я тогда подумал, как же хорошо, что у меня есть собственная семья, и мне не приходится выслушивать отца самому.

Вдруг брат снова стал стремительно худеть. Нам с Аней казалось, он выглядит получше, мы считали потерю веса хорошим знаком. Сава часто ужинал у нас, рассказывал о своем исследовании, даже дал Ане прочитать его статью.

– Представляешь, он пишет об эко-агрессии, – рассказывала мне жена. – Про злость, которую молодое поколение испытывает из-за резких климатических изменений. Они злятся на своих родителей, которые допустили катастрофу, злятся на самих себя, потому что не заботились об окружающей среде. Я даже не знала, что во всем мире поднимается уровень агрессии среди подростков и молодых людей до тридцати лет. В своей статье Сава задается вопросом, куда девать всю эту агрессию и какой выход мы найдем для выпуска этих эмоций. Какой Сава молодец, да?

Однажды вечером Сава появился у нас на пороге с разбитым носом, заплывшим глазом, синяками и кровоподтеками по всему лицу, а когда он снял куртку и остался в одной слишком большой для него футболке, я увидел, что чернильно-красные пятна растеклись по его голым рукам.

– Боже, Сава, что это? Тебя побили? – воскликнула жена.

– Все в порядке. Можно у вас сполоснуться и поесть? Потом поеду домой.

Пока Сава был в душе, а Аня готовила для него еду, я стоял у нашей ванной комнаты и прислушивался к тому, чем занят брат. Ничего, кроме шума воды, не было слышно, будто Сава не мылся, а только неподвижно стоял под струей.

Когда он вышел, я дал ему чистую футболку и сказал, чтобы тот переоделся при мне.

– Что? Это еще зачем, брат?

– Хочу посмотреть, нет ли синяков на теле.

– Не твоего ума дело. Вечно ты лезешь в мою жизнь! Оставь меня в покое! У тебя есть своя семья, как ты вечно повторяешь, вот и занимайся ей!

Он вернул мне футболку, стал быстро натягивать куртку и ботинки. Аня крикнула с кухни, что все готово, но Сава уже скрылся за дверью. Ушел прямо с мокрой головой.

На следующий день, твердо уверенный в том, что это отец избил брата, я поехал к ним домой. Тогда такого запустения еще не было. Радио отца работало, а сам он сидел в интернете и что-то читал. Отец, как и Сава, очень похудел, на его руках тоже были синяки. Он сказал, что они с Савой иногда борются за компьютер, потому что у них он один на двоих.