— А чо он сделал-то? — мычит Жека. Свой жалкий перочинный ножик он так и держит перед собой. Жека покачивается, и ржавое выщербленное лезвие недобро плавает взад и вперед, режет воздух, густой и липкий, как плавленый сырок. Жекина мать замирает в одном тапочке и, с ужасом глядя на сына, качает младенца с такой силой и быстротой, что тот вопит.

— Мальчик, ты бы ножик прибрал, — с легким беспокойством говорит мент. — Тебя что, не учили, что нельзя так с ножами обращаться?

Жека моргает на него белыми ресницами, защелкивает лезвие и отступает. Он пытается убрать ножик в карман, но никак не может попасть; он трет и трет пластиковой рукояткой по боку, пока Филька, сжалившись, не вынимает ножик у него из руки.

— А чо он сделал-то? — снова спрашивает Жека шепотом.

— Тебя не касается… — мент собирается вернуться в подъезд, но вдруг настораживается. — Ты его сын, что ли? — спрашивает он со смесью сочувствия и брезгливости.

Жека кивает с такой надеждой, будто верит: стоит сказать, что да, вот он — его сын, и все разрешится, и отца отпустят.

— А скажи-ка, Женя… тебя ведь Женя зовут, да? Скажи-ка мне, Женя, ты другого ножика дома не видел? Большого такого, с загнутым кончиком? У него еще ложбинка такая вдоль лезвия… Не было у твоего бати такого, а?

Жека, глядя во все глаза, мотает головой.

— У нас только кухонных два и вот этот, но кухонные маленькие, — говорит он.

— Значит, не видел? И мама тебе не показывала?

— Не… Да за что его? — в третий раз спрашивает Жека, и мент, весь перекосившись, отворачивается.

— Понятых нашел? — орет он напарнику в форме, выглянувшему из подъезда, и тот приглашающе машет рукой.

— Ничего… — говорит Жекина мама, тряся орущим младенцем. — Ничего… Я как тот ножик увидела, так сразу все поняла. Допился до того, что детишек с чертями попутал, я сразу поняла. Но теперь все уже. Ничего… Нам с тобой теперь полегче будет, и Светочку не тронет.

Она трясет Светочку, глядя стеклянными глазами вслед укатившему уазику. Жека отступает от нее, его губа отвисает, и глаза становятся пустыми. Мертвыми. Как будто он познакомился с Голодным Мальчиком…

— Разведут мне там бардак с этим обыском, — говорит его мама. — Надо бы присмотреть.

Она нашаривает тапочек и, шаркая, уходит. Светочкины вопли несутся над ее головой, как стая невидимых чаек, терзающих свалку; они должны бы затихнуть, заглушенные стенами подъезда, но вместо этого становятся все звонче и ритмичнее; барабанные перепонки Яны болезненно вибрируют, и она обхватывает голову ладонями, закрывая уши и сжимая грозящий расколоться череп. Ее носа касается запах тухлятины; он забирается в ноздри, в горло, он работает заодно со звуком, пытаясь разорвать Яну изнутри. Все крепче сжимая голову, она сгибается пополам и приседает, утыкаясь носом в колени.