— Никому никогда не говорите, ясно? — скороговоркой произносит она, пока милицейский уазик неторопливо проезжает вдоль дома и тормозит у Ольгиного подъезда.

Она почему-то думала, что папа так не сделает. Она только что искала слова, чтобы объяснить, насколько все серьезно, но сама думала, что все немного понарошку. Глаза затапливает слезами; Яна ничего не может поделать — они просто льются по лицу легкими потоками, сами по себе. Из уазика вылезают четверо: на троих форма, а четвертый одет в легкую светлую ветровку и настоящие джинсы. И у каждого на боку висит по кобуре с пистолетом. Стоя у машины, они настороженно оглядывают двор, подъезд, окна.

Яна обреченно идет навстречу. Вот почему папа велел сидеть дома: не в наказание, а чтобы милиции не пришлось ее искать. Только заставила людей зря терять время… Ей надо быть гордой. Во всех книжках герои идут в тюрьму гордо. Не сгибая спины. В книжках не боятся расплаты. И писать не хотят. Яна старается идти ровно, не поджимаясь и не стискивая ног, хотя ее мочевой пузырь стал огромным и горячим, как бак, в котором теть Света кипятит белье. Наверное, наденут наручники, думает Яна и заранее протягивает сложенные запястьями друг к другу руки.

Глубоко-глубоко в ней сидит облегчение: все кончено. Больше не надо думать, что с ней сделают дома. В тюрьме, наверное, ужасно, зато не надо гадать о том, что будет дальше.

— Девочка, иди поиграй, — раздраженно говорит милиционер в джинсах, и Яна ошарашено замирает с протянутыми вперед руками. — Иди, не мешай. — Он равнодушно отворачивается и смотрит на Ольгу с Филькой, в ступоре застывших у качелей: — И вы двое тоже. Кыш отсюда!

Яна медленно отходит от уазика (под его капотом что-то потрескивает и пощелкивает, и пахнет теплым металлом и бензином). Медленно-медленно идет к расчерченному кругу, над которым застыл Жека с приоткрытым от любопытства ртом. Хочется побежать, но она боится привлечь внимание. Стоит сделать резкое движение, — и они передумают.

— Ты чего такая? — испуганно спрашивает Филька. Яна качает головой, все еще не в силах заговорить.

— Натворила чего, думала, за тобой? — спрашивает Жека, насмешливо ухмыляясь, но в его голосе сквозит удивленное уважение. — Да ты не боись! Ну, отвезут в детскую комнату, наругают там — подумаешь! Менты вообще не такие уж и злые.

— Нельзя говорить «менты», — буркает Филька. — Правильно — «милитоны».

Яна думает: может, он сейчас тоже рассматривает узор, только вместо трещинок в полу у него слова.

— Ты из детского садика, что ли? — удивляется Жека; Филька нагибает шею и становится похож на обиженного быка. — Надо говорить «менты».