* * *

…Филипп смотрит то на часы, то на идущую через двор тропинку. Его тревога похожа на комариные укусы, с которым ничего не поделать: чешется где-то внутри, под ребрами. Он шаркает ногами и ерзает, пытаясь почесать зудящее, изводящее нутро. Когда часы показывают полдень, а Янка так и не появляется, Филипп понимает, что все-таки опоздал, и зуд в его внутренностях сменяет сосущая пустота.

Не желая верить самому себе, он продолжает сидеть на лавочке — сутулый толстяк с руками, покорно сложенными на коленях, с расцарапанными щеками, опухшим носом и ноющими коленями. Он смотрит, как Ольга прыгает в резиночку с двумя незнакомыми девчонками. С тех пор, как Филипп рассказал о своем плане, она ни разу не повернула головы. Она неутомима — незнакомые девчонки проигрывают и сменяют друг друга, а Ольга все прыгает и прыгает, без напряжения проходя самые высокие уровни, и соломенный хвост хлещет ее по спине. И только присмотревшись, можно заметить обведенные ярко-розовым губы, покрасневшие глаза и темно-красную кайму на обкусанных ногтях, под которые забились кровь и ошметки кожи. Филипп дотрагивается до располосованной щеки, шипит от боли и поднимается на ватные от долгого сидения ноги.

Ближайший телефон — в квартире Ольги, но она не пустит. Есть автомат у магазина, до него два шага. Если поискать в кабинке и вокруг, и еще у крыльца универсама, можно найти монетку. Люди часто роняют мелочь — Филипп, которому никогда не дают денег, хорошо это знает. Раздобыть две копейки легко: в конце концов, можно просто попросить у прохожего, соврать, что надо позвонить маме на работу, потому что забыл ключи. Но Филипп решает не ходить к автомату. Он боится услышать взрослый голос, который скажет: Яна в (психушке!) больнице. Яна больше ни с кем не разговаривает, только пускает слюни, потому что шаталась по подвалам и нюхала клей. Телефон — это такая взрослая штука, через которую приходят беды, которые нельзя ни исправить, ни даже толком понять. Стоит набрать номер — и Филипп влезет в их неясный мир, правил которого не знает, и возможность сделать хоть что-то выскользнет из рук.

Он доходит до угла дома нога за ногу, посматривая через плечо на Ольгин подъезд, — вдруг Янка выбрала другой путь, вдруг идет прямо сейчас… Ольги среди играющих в резиночку девчонок больше нет; слабый укол радости делает шаги уверенней. Потом сводящий с ума зуд снова охватывает сердце, легкие, кишки; Филипп переходит на неловкий, шаткий бег.

Иногда он оглядывается — и каждый раз видит, как Ольга длинными, скользящими шагами несется следом; это дает ему силы бежать дальше.