Свет на улице именно такой, каким его представляла Ольга, — бледный, невыразительный, пыльный. Янка плоской серой тенью замирает в дверном проеме, и кристаллики соли, забившие солнечные лучи, разъедают ее контур. Мучительная пауза перед окончательным концом. Ольга не может ее выдержать.

— Чего стоишь столбом? — недовольно говорит она и протягивает руку, чтобы подпихнуть Янку в спину. На серую Янкину тень надвигается другая, высокая, размытая, совсем съеденная. Филька сипло втягивает воздух и перестает дышать: его легкие закрыты на ключ, его дыхание заперто, они все заперты, все трое… Снова — трое.

— Здрасьте, — громко говорит Ольга, оттирает Янку плечом и просовывается вперед.

Увидев ее, дядь Юра досадливо морщится и отворачивается, снова сосредоточившись на Янке — а та смотрит в цементный пол крыльца, будто видит далеко-далеко внизу что-то страшно важное.

— А Янкиного папы дома нет, — еще громче говорит Ольга. — Он на работе. Вы лучше вечером зайдите, он вечером придет.

— Ты еще пораспоряжайся мне, — цедит дядь Юра. — Идите, поиграйте, мне надо с Яной поговорить.

— Никуда мы не пойдем, — выпаливает Филька и переступает с ноги на ногу, крепче утверждаясь на земле. Дядь Юра криво, заискивающе улыбается. Как собака, на которую прикрикнули.

— Какие у тебя невоспитанные друзья, Яна, — говорит он. — Не понимают, что слушать чужие разговоры невежливо. Наверное, это они подбили тебя написать ту глупую записку? — Его жалкая улыбка становится чуть шире, приоткрывая сероватые зубы. Блуждающий взгляд Янки расплывается, и Ольге хочется врезать ей, чтоб очнулась. — Представляешь, что скажет твой папа, если узнает, что ты сделала? Надеюсь, ты с ним своими выдумками не делилась. Тебя, конечно, выдрать надо, как сидорову козу, но я ему ничего не скажу. Такое врагу не пожелаешь: узнать, что родная дочка — шантажистка и клеветница. Ты знаешь, что такое клевета, Яна? Это подло, недостойно…

На его лбу выступают капли пота, верхняя губа подергивается. Ольга никак не может взять в толк, чего он хочет и зачем пришел. Она только понимает, что двор пуст, их никто не видит, а дядь Юра по-прежнему выглядит, как испуганная собака, — собака, готовая укусить.

— Что ты рассказала отцу? — спрашивает дядь Юра. — Что ему наговорила? Не хочешь по-хорошему — я тобой по-другому поговорю. Что ты ему сказала? А ну отвечай!

Он хватает Янку за плечо. Пальцы впиваются в плоть. Дернувшись, как тряпичная кукла, Янка вскидывает локоть, прикрывая голову, и забытый скрипичный футляр в ее руке бьет дядю Юру по носу. У Ольги вырывается истерический смех; она зажимает рот ладонями. Дядя Юра молча открывает и закрывает рот; Ольга закусывает кулак, чтобы не закатиться от хохота, а потом вдруг понимает, что дядь Юра онемел не от возмущения, а от страха, — он весь серый, и его губы трясутся, как студень. И смотрит он не на саму Янку, а на карман ее обвисшей кофты. Прорвавшийся от резкого движения карман, из которого торчит изогнутое лезвие ножа с глубокой ложбинкой, загаженной бурыми пятнами.