Серые, палевые, черные тени замелькали по обочинам. Напряженно вытянутые хвосты. Азартно приоткрытые пасти, полные желтоватых зубов. Крупный белый с рыжими пятнами кобель промчался совсем близко, едва не сбив Филиппа с ног, толкнул мокрым боком, оставив на брюках несколько шерстинок. Вернув равновесие, Филипп снова затрусил между гаражами, приближаясь к черной линии стлаников, за которой давно скрылись и дядь Юра, и Ольга, — но больше по инерции. Тропа, уводящая сквозь заросли, была темной, как нора, и узкой, такой узкой, что от одного ее вида сводило затылок. Не для взрослых. Филипп боялся застрять на ней. Знал, что застрянет.

Он снова посмотрел на тропу, и волосы на всем его теле зашевелились, будто тронутые ветром. Голодный Мальчик дождался. Ольга бежала к нему, торопясь наконец выполнить обещание, от которого увиливала так долго. И Филипп должен был идти за ней. Он тоже обещал и тоже пытался избежать расплаты.

За спиной зашуршали быстрые шаги. Оглянувшись, он увидел Янку и с тайной радостью от отсрочки остановился, уперев руки в колени. Сердце выскакивало из груди. Янка подбежала ближе, заваливаясь вперед, и встала рядом, пытаясь отдышаться. Проводила диким взглядом очередную собаку, скрывшуюся в кустарнике.

— Надо идти, — сказала она. На ее шее проступили крупные белые мурашки, и, глядя на них, Филипп покрылся ледяным потом.

9

9

Она не хотела вспомнить, когда бегала последний раз, — не презрительной рысцой, лишь бы физрук поставил тройку и отвязался, а вот так, по-настоящему, чтобы мокрый ветер хлестал в лицо, чтобы не чуять земли под ногами, чтобы лететь. Воспоминания были рядом, они кружили над головой, шелестели вороньими крыльями, — но Ольга бежала быстрее, и воспоминания не могли догнать ее. Добровольно принятые путы лопались, как гнилой ситец юбки до пят, клочьями опадали за спиной и тут же исчезали за горизонтом — так быстро она бежала. И даже собаки отставали от нее; они неслись позади, растянувшись длинной дугой, и было приятно ощущать спиной их присутствие, — но она бежала быстрее собак.

Из груди рвался восторженный вопль. Она заулюлюкала и вильнула, обходя сбоку того, за кем гналась, и направляя его на тропу. Ей было жаль, что он такой старый, и слабый, с прокуренными легкими и изъеденным страхом нутром, — бежать за ним было почти неинтересно, и она немного боялась, что он упадет, схватившись за сердце и закатив глаза, и все кончится быстро, скучно и обыкновенно. Она чуть замедлила бег, чтобы не прервать погоню раньше времени, — и воспоминания догнали ее, воспоминания о том, как ей было весело и страшно, а потом она сделала все, как положено, и все сломалось. Но до того… до того она бежала.